«Если», 1995 № 09: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С другой стороны, в поиске форм и методов мучения и уничтожения себе подобных люди XX столетия проявили если не изобретательность, то размах. Отношение к человеческой смерти резко изменилось, и это обычно связывают с первой мировой войной. Но как понять сему эту войну, ее ненормально жестокий, тоталитарный характер? Как объяснить ее — тоталитарную войну — в не тоталитарном мире?

Или, другими словами, какие факторы: макро- или микроскопические, случайные или закономерные, сломали историческую последовательность, создав вместо «литургийно стройного» викторианского (поствикторианского) мире хаотическую последовательность странных и темных отражений, населенных существами, пришедшими из снов?

«— Это мой сон. И я буду делать в нем все, что захочу.

— Да. Но это мой мир»[5].

ГОСТЬ ИЗ БУДУЩЕГО

ГРЕГ БИР:

ВСЕ ДАЛЬШЕ И ДАЛЬШЕ

— Известно, что фантастика — литература скорее концепций, нежели характеров. Что выдумаете по этому поводу?

— Вообще тезис о том, что литература должна концентрироваться на психологии персонажей, к фантастике, по-моему, не применим Он применим к литературе, не занимающейся переменами как таковыми, глобальными подвижками Романы о второй мировой войне — такие, как «Ветер войны», например, — тоже не всегда сосредоточены на персонажах, если не считать таковыми целые человеческие сообщества. Так или иначе, персонажи вынуждены действовать в обстоятельствах, влиять на которые они не в состоянии Именно это я и считаю опорной точкой в понимании фантастики. Фантастика, скорее, похожа на роман Толстого, на «Ветер войны», на «Сегуна» — книги, в которых описаны грандиозные события

— Как вы оцениваете нынешнее состояние дел в фантастике?

— Недавно я впервые попробовал себя в качестве составителя антологии. Книга будет называться «Новые легенды» и выйдет в середине 1995 года Вызвонил меня Мартин Гринберг[6] — он вообще способен дозвониться хоть на край света. «Хотите сделать антологию?» — «Конечно! Сто лет мечтал сделать антологию» Мы все обсудили, выбили приличные ставки и принялись за дело

Я хотел представить «твердую» НФ в новом ракурсе. В последнее время этот термин стал применяться в уничижительном смысле — мол, это не литература, там нет психологии и так далее. В лучших образцах фантастики всегда хватало и психологичности, и художественности, но пришла пора, по-моему, расстаться с термином «твердая научная фантастика». Ну я и попробовал А потом свел материалы воедино и выяснил кое-что для себя новое. Что-то из этого мне показалось обнадеживающим, а чего-то я век бы не знал.

Я обнаружил, что уйма писателей начинает трястись от одного только предложения написать что-нибудь в жанре научной фантастики. Противостояние двух культур — фэнтези и научной фантастики — все еще парализует фантастику Между жанрами блуждают очень немногие Как правило, люди хотят оставаться в тех рамках, которые они установили сами для себя. Так им удобнее Я же всегда был бродягой, и в рамках мне не сиделось. Писал я и фэнтези, и научную фантастику, и так называемый магический реализм, и сюрреализм, и даже стихи писал — и от работы в каждом новом жанре получал удовольствие

Но множество людей, к которым я всегда относился с искренним уважением, так мне ничего и не прислали И женщин-фантастов, согласившихся написать что-нибудь в определенных мною рамках, оказалось гораздо меньше, чем я ожидал. А обнадежило меня то, что я эту антологию, несмотря ни на что, все-таки подготовил — и довольно быстро Во всяком случае, мне не пришлось два года ждать появления рассказов, которые стали жемчужинами моей антологии. Так что научная фантастика жива; как говорится, все системы работают нормально

Мне нужна была антология для того, чтобы попробовать проанализировать всю парадигму науки: относительно того, как она меняет мир — в лучшую или худшую сторону. Такой критический подход нам просто необходим: сейчас немало писателей, которых или учителя в школе отвратили от науки, или сами они от рождения не способны мыслить в этих терминах. Они комфортно себя чувствуют в рамках древних парадигм — безнадежно устаревших, но надежных Таким авторам гораздо удобнее писать о прошлом, нежели о будущем То, что вызывает у меня восхищение, их просто пугает — и пугает очень серьезно Но изменения идут. Научная фантастика всегда говорила о переменах Тема антологии определилась для меня, когда половина работы была уже сделана: все писатели и читатели «НФ» вовлечены в грандиозный диалог друг с другом; наше фантастическое сообщество — одно из самых долгоживущих творческих сообществ в истории. Фантастика — это целое движение, со своей собственной философией, собственным подходом И фэнтези, на самом деле, с момента своего возникновения была частью нашего сообщества. Вспомните «Франкенштейна». Что это — фэнтези? Или же научная фантастика? Да и то, и другое! И вместе они составляют исключительно интересный вид искусства, рождают особую философию этого искусства О фэнтези иногда говорят в понятиях «quest fiction», но это совершенно неверно. Фэнтези поднимает темы, которые существовали с древнейших времен и никогда не исчезнут. Поэтому фэнтези более консервативна, нежели НФ. И я хотел слегка подтолкнуть научную фантастику — не ту НФ, которая самоуспокоилась в удобных мирах, а ту, которая бросает вызов современности.

Читая рассказы для «Новых легенд», я обратил внимание на то, что идеи, которые для меня четко ассоциировались с конкретными авторами, теперь приняты на вооружение и осмысляются другими авторами, расширяются, углубляются. Фантастика похожа на эстафету: ты передаешь идею следующему автору, тот пробегает с ней новую дистанцию и передает следующему — и так далее…

— В принципе это относится скорее к научной фантастике. А фэнтези?

— Я сейчас читаю своим детям «Хоббита». Это прекрасная книга, но в то ж» время мне она видится старомодной, а в некоторых аспектах даже вредной. Хоббиты с радостью устроили бы гоблинам «ночь длинных ножей», гномы были бы счастливы подчистую вырезать троллей только потому, что и те, и другие — «злые» сущестаа. Все это прямое наследие Вагнера[7]. Сначала создается несколько «злых» народов, которых мечтает уничтожить чуть ли не вся Вселенная, а потом, само собой, торжествует добро. Все это было выжжено из нашего общества второй мировой войной. Вагнеровский подход к фэнтези — «добрые» существа, «добрые» люди и «злые» существа и «злые» люди — все это привело к одному из самых больших бедствий в истории XX века.

Вообще для меня история XX века — это три-четыре великих события, которые никогда не случались прежде. Первое — Холокост[8]. Никогда прежде в истории не ставилась задача уничтожить целый народ только потому, что они не совсем такие, как кому-то хотелось бы. Были такие люди, как Сталин, уничтожившие десятки миллионов людей. На совести Сталина больше жизней, чем погубил Гитлер, но это подход именно Гитлера — создание лагерей смерти, целой инфраструктуры, целой отрасли экономики, завязанной на убийстве.

И вот другое событие, прямо противоположного порядка: план Маршалла, предпринятый после окончания войны. Никогда прежде в мировой истории не было случая, когда победившее в войне государство помогало проигравшему поднять на ноги экономику и тем самым обезопасить себя от угрозы нового нападения. Это было ново и неожиданно.

Третье событие — высадка на Луну.

Не знаю, насколько а этот ряд укладывается атомное оружие. Многие думают, что это нечто совершенно новое и небывало ужасное, но, по-моему, это просто очень мощная бомба. Холокост, план Маршалла и экспедиция на Луну — это, напротив, концептуально новые события.

По-моему, фэнтези может быть столь же содержательной и блистательной, как и любой другой вид литературы. Но, в отличие от научной фантастики, фэнтези не в состоянии исследовать конкретику современного мира. Она говорит о так называемых «универсальных понятиях», которые, в общем, могут и не быть на самом деле универсальными. Романы о взрослении личности — вот что мне нравится в фэнтези. В этом есть художественность и мастерство — достоверно описать развитие персонажа в сложном мире, не похожем на наш собственный.

— А как вы относитесь к фантастике ужасов? И к литературе ужасов вообще?

— Современная литература ужасов выросла на настроениях 1979–1980 годов, когда казалось, что наш мир в любой момент может испечься, как картофелина, погибнуть. Призрак хромированной смерти витал тогда над нами постоянно. Этот ужас накапливался двадцать лет, и в конце концов его стало слишком много. Тогда люди начали задумываться о том, что им делать со смертью — и возродились рассказы о призраках, о сделках с дьяволом. Эти настроения хорошо почувствовал Стивен Кинг. Он определил новый облик жанра. Мне это нравилось, потому что Кинг был динамичным и сильным автором. Я мог у него учиться. Я следил за тем, как он творчески растет, мне нравились его книги. Но сейчас я уже не читаю все, что он издает. Не потому, что он стал писать слабее. Изменился я сам. Неиссякаемый интерес к книгам, которые рынок подает как литературу ужасов, стал меняться. Книги Кинга тяготеют к реалистичности. Он использует разную темную мистику, но это уже не фэнтези — по духу. Книги же, например, Дина Кунца сильны эмоционально, сильны сюжетно, у него интересные персонажи, и к тому же он пишет в значительной степени научную фантастику…

— Считается, что фэнтези и литература ужасов уделяют большее внимание темам нравственности, морали и этики, нежели научная фантастике.

— В лучших произведениях научная фантастика всегда была литературой этической. Я не уверен, что фэнтези здесь можно отдать приоритет. Произведения в этом жанре говорят о добре и зле, но говорят так, как будто это кем-то заданные и навеки неизменные понятия. Давняя, очень давняя мысль и, по-моему, совершенно себя изжившая. Да, есть круг понятий, о которых нормальный современный человек может сказать, что вот это — плохо, это — недурно, а это — хорошо. Но подход, заставляющий считать плохими целые группы людей, мы должны отбросить, забыть, похоронить! Я больше не могу всерьез читать книгу об изначально плохих гоблинах, которых постоянно режут добрые герои.

Нравственная литература основывается на том, что в каждом человеке есть зерно его гибели и зерно его спасения, что каждый человек начинается с чистого листа. И его судьба не предопределяется ни классом, ни расой, ни вероисповеданием, ни используемой им технологией — ничем. И научная фантастика нравственна настолько же, насколько нравственны ее высшие достижения, даже если они и не сталкивают в тексте лбами Добро и Зло. Например, книги Филипа Дика — это исключительно нравственная литература.

Есть у научной фантастики известный грех. Чтобы осознать ее впечатляющее могущество, нужно охватить взглядом весь цикл ее развития. Нужно изо всех сил поддерживать критику научной фантастики: не для того, чтобы почивать на удобных парадигмах, а затем, чтобы двигаться вперед — все дальше и дальше…

SCIENCE

FICTION

NEWS

22 апреля 1995 года в Нью-Йорке состоялось вручение премии «НЕБЬЮЛА» за лучшие фантастические произведения 1994 года. Как и в прошлом году, премию по категории «лучший роман» получило произведение на весьма популярную сейчас в американской НФ «марсианскую» тематику — правда, на сей раз удача улыбнулась не прошлогоднему лауреату Киму Стэнли Робинсону, чей второй роман из «марсианской» трилогии, «Green Mars» («Зеленый Марс»), вновь присутствовал а номинационных списках, а его другу и постоянному конкуренту ГРЕГУ БИРУ. Он получил «Небьюлу» за роман «Moving Mars» («Марс в движении»). Помимо романов Бира и Робинсона, а номинационных списках числились также книги Октавии Батлер «Parable of the Sower» («Притча сеятеля»), Джонатана Летема «Gun, With Occasional Music» («Ружье со случайной музыкой»), Джеймса Морроу «Тowing Jehovah» («Иегова с бечевой»), Рэчел Поллак «Temporary Agency» («Временное агентство») и Роджера Желязны «А Night in the Lonesome October» («Ночь в одиноком октябре»), По другим категориям премии получили: МАЙК РЕЗНИК — за повесть «Seven Views of Olduvai Gorge» («Семь видов Олдуаайского ущелья»), ДЭВИД ДЖЕРРОЛЬД — за короткую повесть «The Martian Child» («Марсианский ребенок» — опять Марс!) и МАРТА СОУКАП — за рассказ «А Defence of the Social Contracts» («Защита общественных соглашений»). Почетного звания «Великий Мастер» был удостоен ДАЙМОН НАЙТ.

12 февраля в Окленде, штат Калифорния, состоялась церемония вручения МЕМОРИАЛЬНОГО ПРИЗА ДЖЕЙМСА ТИПТРИ-МЛАДШЕГО. Этот приз присуждается за лучшее фантастическое произведение года, в котором поднимается проблема изменения половых ролей (если вы помните, под мужским псевдонимом Джеймс Типтри-младший писала американская писательница и ученая Элис Шелдон; когда псевдоним был раскрыт, это вызвало у читателей настоящий шок). На этот приз могут претендовать как писатели-женщины, так и писатели-мужчины, однако мужчинам он до сих пор ни разу почему-то не доставался. Не достался, впрочем, и на этот раз. Очередными лауреатами приза (голоса жюри — впервые — разделились поровну) стали НЭНСИ СПРИНГЕР (за роман «Larque on the Wing» — «Ларко на крыле») и УРСУЛА ЛЕ ГУИН (за рассказ «The Matter of the Seggri» — «Дело Сеггри»).

[5] Цитата из фильма «Кошмар на улице Вязов, 6».

[6] Ведущий американский антологист, составитель множества сборников НФ и фэнтези.

[7] Имеется в виду оперная тетралогия Р. Вагнера «Кольцо Нибелунгов».

[8] Геноцид еврейского народа. В фантастике это слово — особенно в 50-е годы — употреблялось также в значении «ядерная катастрофа».