Ствол винтовки блеснул в дроке: повстанец заметил его, остановился, подает знак: все валятся в заросли, пальцы на спусковых крючках. Солдаты стреляют из-за кустов, один из повстанцев кричит и падает под обгоревшие стволы, перестрелка усиливается; солдат снимает с пояса гранату, срывает чеку и, опершись локтем на песок, бросает ее над кустами, она взрывается среди повстанцев; большая черная птица пролетает над местом стычки, взмахи ее крыльев разгоняют дым от взрыва.
Вскоре противников разделяет лишь полоска расщепленных стеблей и пепла; они ползут навстречу друг другу, их пальцы зарываются в пепел, усеянный горячими гильзами; упираясь в пепел животами, они осыпают друг друга бранью, плюются, их крики отдаются эхом в утесах, но в моменты затишья и движения непрерывный ропот реки снова связывает их с миром; наконец остаются лишь двое солдат лицом к лицу; за ними в кровавых следах — трупы и умирающие, рты забиты пеплом, руки на животе, внутренности вываливаются на ноги, колени и губы дрожат; из нагрудного кармана мертвеца выпало разбитое зеркальце, в нем отражаются качающиеся кусты дрока, всполохи выстрелов и лунные блики. Два солдата с пустыми патронташами вцепились друг в друга обожженными пальцами, они резко поднимаются, сближаются и, обнявшись, падают в пепел, катаются по своим еще горячим винтовкам, кричат, вцепившись в горло, в бедра друг другу, плюются, царапаются, кусаются; повстанец срывает с солдата ремень и царапает пряжкой его лицо, солдат, набрав пригоршню пепла, швыряет ее в глаза повстанцу; тот, ослепленный, плюет, плюет кровью, кусается, пепел стекает по его щекам, рот открыт, его зубы блестят над солдатом, извивающимся на земле, под затылком — винтовка, на поясе — граната; за ними — стоны, крики, треск костей, клекот крови во ртах, шевеление внутренностей, в пепле, усеянном лунными бликами, сжимаются и разжимаются ладони; умирающий со вспоротым горлом с силой погружает кулак в рану, брызжет кровь, кулак касается кости разрезанного ножом горла; противники поднимаются, бьют друг друга прикладами, повстанец полураздет, лохмотья рубахи болтаются, хлопают его по телу, разъяренный солдат бьет по ним, стволы винтовок скрещиваются; мелкие птицы, напуганные перестрелкой, возвращаются, скачут по берегу, в порогах рыбы бьются о камни, птицы, щебеча, летают над ними, шум крыльев и плавников над равниной; за ущельем, там, где река расширяется, стая шакалов топчется в тростнике, млечный сок стеблей стекает на их шкуры, равнина усеяна брошенными машинами и орудиями, ржавыми косами, перевернутыми плугами, под которыми ползают ящерицы и змеи; шакалы бегут, ломая стебли, пугая спаривающихся зверей, задрав морды к луне, на зубах пена, языки дрожат, лапы и когти ласкает теплый песок; перед ними встают черные скалы, внизу — колыхание трав, туман от пыли и лесных испарений, еще ниже со снежным шелестом струится река.
Они уже в ущелье, на поле битвы, два солдата, столкнувшись, падают в облаке пепла. Шакалы пятятся к реке, облако рассеивается, шакалы приближаются к трупам, кружат вокруг, нюхают, кусают, роются под ними, урчат, сдувают пепел; шакал хватает солдата за руку, поднимает ее, вытягивает солдата из-под кучи трупов, но солдат еще жив, он хватает шакала за морду рукой, шакал кусает ее, отбегает в кусты, возвращается, на этот раз он вонзает свои клыки в горло, солдат испускает дух, его голова скатывается в пепел, шакал остервенело набрасывается на труп, разрывает горло, грудь, живот, вырывает куски мяса из-под ремня, раздирает бедра, пожирая все: мясо, кости, мышцы, нервы, кожу, ткань; он копается между ног, поднимая мордой член, язык лижет пупок, клыки раздирают его, когти пронзают соски, плечи, упираются в подмышки, вырывая волосы, его клыки хватают разбитое зеркало, окровавленные осколки втыкаются в его десны, в язык, хрустят под клыками, шакал стонет, поднимает лапу и скребет морду, потом снова набрасывается на труп, пытается стащить каску с головы, голова присоединена к телу лишь связкой костей, жил и мышц, в которых увяз ремешок, шакал рвет каску, голова скатывается в пепел, из плеча, блестя жилами, торчит связка, державшая ее, шакал набрасывается на труп, раздирает, вырывает, грызет, тряся головой, упершись когтями в плечи.
Кругом шакалы, завывая, пожирают тела, уткнувшись мордами между ног солдат, волочат трупы за руки, за волосы к кустам, потом, обожравшись, срут на них и, загребая задними лапами, забрасывают дерьмо землей. С набитыми брюхами они спускаются к реке, заходят в воду под пыльными пальмами и пьют большими глотками.
В горах, сжимая в руках винтовки, повстанцы вслушиваются в перестрелку, в крики рукопашной, в завывание шакалов…
Три вертолета, присланные из Энаменаса, кружат над ущельем, они опускаются, садятся на песок, солдаты выпрыгивают из кабин, гранаты и фляги, блестящие на их ремнях, сталкиваясь, звенят; солдаты трут глаза, зевают, потягиваются, поднятая гимнастерка обнажает живот, пупок, подъем бедра, складки кожи между ремнем и перекрученными лямками; винты, замедляя вращение, сдувают песок и траву, вода дрожит, тень винтов рассыпается по серому мраморному утесу на другом берегу реки, стирая уступы и обвалы; прожектор обшаривает скалы, проснувшиеся в гнездах птицы дрожат и растерянно кричат, вылетают и мечутся, словно под бомбежкой. Солдаты, склонившись над трупами, отделяют своих от чужих, заворачивают останки убитых в куски брезента, открывают им рты и вставляют между зубами металлические пластины с выбитыми на них именами, несут трупы в кабины. Некоторые отворачиваются и блюют на кусты дрока; волоча кровавые свертки, они бегут в вихре, поднятом винтами, загребая сапогами гальку и высохшее дерьмо, руки под закатанными рукавами покрыты татуировкой — черепа и голые женщины; отрыгивая пиво и паштет, они чешут, бормоча ругательства, между ягодиц и в паху:
— Эти блядские глисты, жрущие зад, эти вши, жрущие перед.
Порыв свежего ветра пробегает по их голым рукам, стекая, как молоко, по запястьям; в высокой траве бежит шакал, его серая голова скачет над колосьями, облепленными жуками. Солдаты достают из кабин лопаты, идут на место схватки, забрасывают землей окровавленные лоскуты, кровь брызжет из-под их подошв.
На медленно вращающихся, дрожащих над их головами винтах отражается лунный свет. Офицер подходит к реке, ковыряет тростью песок, птичка, оглушенная шумом винтов, порхает у его сапог, офицер наклоняется, подбирает птичку, расстегивает верх кителя, кладет трепыхающуюся птичку под рубаху.
…Волнующаяся трава, опрокинутые бороны, блеск неба, осколки стекла в таящей опасность листве, карабкающейся по берегу, вырывающейся на черную землю, увязающей, задыхающейся в тростниках, шелестящий бунт, розовые стяги рассвета и крови, шприцы под мышками, пронзительный крик, полуденная блевотина на жужжащих кустах ежевики…
Положив головы на дрожащие борта вертолетов, солдаты на корточках дремлют, вздрагивают, руки на коленях, по бедрам, по груди струится пот, волосы смяты каской…
Пальмы взлетают, плывут по ветру, приближается дождь, буря вырывает с корнем красную траву; два солдата, охраняющие гробницу, спят стоя, прислонившись к камню. Я обезоруживаю их, они открывают глаза, улыбаются, позволяют себя связать; камень блестит, по грязному склону горы катятся стволы деревьев, в глубине долины дикие кони топчут листья салата, волки шастают по сену, шуршат надкрылья и усики насекомых, я вглядываюсь в глаза солдат; во дворце из золоченого дерева женщины застилают постели, простыни надуваются, скользят, шлепая по позолоте, во дворе в бочках шевелятся свиньи, кругом порхают пташки, солнце дрожит в синеве, вопят пленные, лежащие в курином помете; ребенок, закованный в броню, затянутый в кожу, тычет в них палкой, они замолкают, тянут к нему руки, разжимают кулаки, из них выпрыгивают лягушки, их песня затихает в грязи; ступни пленных закованы в железные колодки, вбитые в землю; смеркается, ребенок в доспехах падает в пыль перед ними, тени вечерние, смертные тени, пепелище; они чувствуют на губах его поцелуи, река уносит обрывки красной коры и кричащих обезьян; на большом колесном пароходе — синяя облупившаяся краска, ржавое железо, лужи мазута — плывет торговец тканями и рабами; он сидит за пюпитром, один солдат отрезает ткань, другой отрубает рабу ладонь, руку или язык, третий заворачивает каждый отрубленный член в ткань и кидает кровавые ошметки рыбам, поднимающимся из желтой воды; торговец считает, взвешивает, записывает; свертки сложены в кучу на корме, у рулевого колеса, такелаж забрызган кровью; вдоль реки колышутся деревья, звери тяжело поднимаются из-под листвы и скользят к воде, черные и охровые глиняные горы рушатся в подсиненную солнцем воду; тишина, слышно лишь тяжелое шлепанье зверей по грязи, испещренной отпечатками копыт, когтей, хвостов, крыльев, клыков.
Голый ребенок стоит, смеясь, на постели, его ноги зажаты между бедер лежащих отца и матери, служанка спит, прижавшись щекой к ладони; отец ворочается, и ребенок писает ему прямо на лоб, мокрые простыни блестят в лучах солнца, под окном проходят две белые лошади, ветер шевелит их гривы.
Бежа кричит в глубине долины, вокруг него — кости его детей, ветер раздувает пепел, по скале ползет блестящий зеленый рогатый жук; Бежа плачет, вдали, за долиной, под белыми домами, как волны, стелятся травы, белая дорога покрыта мертвыми ящерицами, по ним ступают сандалии детей и туфли теннисистов; в бочках хрюкают свиньи; между островами льется синева, континенты сближаются, боги смешивают священную слюну, лягушка, измазанная золой, прыгает по костям. Бежа садится на бронзовый стул, кости бренчат по его шее, два раба, закутанные в ткань, толкают пленника к его ногам, он отворачивает голову от этого мерзавца, измаранного дерьмом, с ноздрей, пробитой петушиным клювом:
— Возьмите оружие и убейте двух солдат перед гробницей, потом вернитесь и убейте этого пленника, тела бросьте в воду после того, как по реке проплывет пароход.
Два раба в дымящейся на солнце одежде бегут по саду между высокими белыми цветами и плотоядными растениями; за цветочной клумбой хрюкают свиньи, опьяневшие от вина, сохнущего внутри бочек; вверху морской ветер развевает знамена, соль разъедает шесты и сваи. Два солдата убиты, горячие ружья дрожат в потных руках; пленник подскакивает, прижав руки к животу, его череп раскалывается на мраморе пола. Рабы, босые, с голыми руками, слизывают перед королем Бежой соль со своих губ; три трупа покачиваются в кильватерной струе парохода; к колесу привязан раб, с каждым оборотом он, задыхаясь, пуская слюни, погружается в воду; на корме, у рулевого колеса в гнилостной пыли дымится груда свертков. Гробница пуста, на песке копошатся трупные мушки; со стен свисает лишайник, тяжелый от личинок.
Король Бежа испугался наступления ночи, он поднял руки и сказал окружавшим его рабам, солдатам, женщинам:
— Трогайте, трогайте меня все, чтобы мне не умереть в одиночестве.
Он умер, рот ему забили свежими опилками, ноги его отрубили и отдали рабу, которого король оскопил за убийство своих детей по приказу торговца тканями.
Ребенок в доспехах, растолкав женщин, забирается на кровать, сперва он гладит рукой золоченую спинку кровати, потом натягивает одеяло на железный панцирь и засыпает. Под канистрами с бензином разгорается пламя, оно охватывает их, джипы медленно едут среди расщепленных кактусов, на стартере дрожит большая красная бабочка, антенна рации рассекает синий воздух. Я не могу пошевелить губами, слизать с них соль, потрогать грудь и зеркало — это запрещено. Добраться в Лептис Магна до захода солнца; приговоренный к смерти, вдали от матери, от родной деревни; тело разорвут на части и съедят, женщина занимается любовью с куском его мяса, потом пожирает его, не касаясь руками, вместе с мухами и глистами; даже после смерти тело остается желанным, пригодным в пищу, нужным. Отпусти мою руку. Когда я был жив, они рвали меня на части, отрезали куски от ляжки и уносили, каждое утро они открывают мое подземелье, подходят ко мне с ножами и клещами, я — покорный зверек, дрожащий на окровавленной соломе. Их дыхание на моей ободранной руке, они поют, подняв ножи… Нужно идти за проклятым знаменем по цементной платформе над каналом.
— Если откажешься, партизан будет преследовать тебя до самой смерти: повсюду — черная точка. Отныне только страх царит в этом мире: в горах мы сожгли сто деревень, разграбили урожай, съели даже зеленые плоды, рядом со мной корчится юный партизан, я смеюсь: я его ударил.
Меня считали убитым, но я вернулся; еще немного, и я стану царем. Я снова разожгу костры. Прикоснись к бархату знамени. Теперь — больше сострадания. Живите, вытягивайте руки, напрягайте мышцы. Увы, чтобы вызвать страх, нельзя надевать голубое.
Мы идем — и поля, дороги, улицы, дворы, спортивные площадки наполняются пленными, трупами, прокаженными; мужчины, женщины, дети выходят из деревянных домов, раздеваются, надевают свои старые лохмотья. Тень на теле, тень внутри; нож, газ, псы. Уничтожить. Пусть от убийств слезы хлынут из ваших глаз, вы, собаки, возлюбленные Божьи скоты; во время сиесты, присев на корточки у ваших кроватей, я трогаю кончиками пальцев ваши запястья, измазанные кровью и собачьей слюной; они еще дрожат от ударов, их охватывают ремешки, растянутые суками в течке. Верьте мне или убейте меня.
Ад рождается вокруг меня, вздымается, растет. Адская трава. За оградой страха — пустыня, где стерилизованные женщины и мужчины ложатся с открытыми ртами, чтобы умереть… отравленные воды испаряются с лона земли, из ее недр. Адские цветы. Армия разлеглась на глине, бутылки и ножи сверкают между ног солдат; кровь под дождем, собаки кусают детей за колени; партизаны тянут женщин тростями за шею. Тяжелая железная дверь открывается, из тьмы, как тяжелые воды, изливаются две сотни сплетенных между собой обнаженных трупов… толпа детей с обритыми головами, в лохмотьях, ноги перемазаны дерьмом, идет по песчаной дороге, старшие поддерживают младших; сбежав от женщин, ухаживающих за ними, они швыряют камешки в песок. За ними дорожный каток, управляемый молодым партизаном со слюдяным козырьком на голове, катится между пористыми лугами, по которым мечутся истощенные лани. Девочка, которую поддерживал рыжеволосый мальчик, падает на песок; мальчик наклоняется над ней, каток приближается, девочка неподвижно лежит на песке, заколотые волосы падают ей на лоб; мальчик поднимает глаза, видит бензин, капающий из-под желтого капота в слепящих солнечных лучах, он хватает девочку под мышки и тащит ее на обочину; партизан смеется, раздвинув ноги на железном отполированном сиденье, каток настигает девочку, гусеница подминает ногу, почерневшая голова бьется в руках мальчика, гусеница отбрасывает его на землю, давит его спину, кровь и мозг из раздробленной головы брызжут на разрытый песок. Вечером все остальные дети загнаны в камеру пыток и подвешены на крюки со скотобойни; маленькие тела корчатся в резком свете прожекторов — кровь забрызгала неоновые лампы — потом затихают; приходит молодой партизан с козырьком на голове, голый до пояса, с топором в руке; он кромсает колени и запястья казненных детей, его руки, его торс покрываются кровью и ошметками плоти; под ногами каждого повешенного лежит кучка окровавленных обрубков: жилы, мышцы, кости; тела сняты с крюков, разложены на полу; женщины — шлюхи и медицинские сестры, выгнанные с работы — садятся на обнаженные трупы и, тихо вереща, сдирают с них кожу. Они вырывают их зубы и глаза крюками и клещами, потом гениталии для коллекции коменданта. Ногтями, некоторые — зубами, они раздирают нежную влажную кожу. Молодой партизан с легкой усмешкой опускает и поднимает козырек над глазами…
На взлетной площадке солдат ждут грузовики; солдаты выпрыгивают, вытирают ладони о гимнастерки, подтягивают ремни, плюют на шоссе; вокруг затемненной площадки высятся белые стены штаба, под ними ходят заспанные часовые, шум винтов разбудил их, потом усыпил, потом снова резко разбудил, ветерок сдувает в пропахшей дерьмом полутьме пыль с прожекторов и будок; в будке часовой топчет сапогами настил, устланный журналами, комиксами, местными газетами, заляпанными спермой и блевотиной, засыпанными апельсиновыми корками и скорлупой орехов; он поглаживает влажные складки штанов между ног, на бедрах и ягодицах, его ладонь опускается до колена и по ляжке поднимается к ширинке, расстегивает ее и скользит к члену, твердеющему от прикосновения пыльной, грубой руки; сердце учащенно бьется. Шум шагов, бряцание оружия.
Он вынимает руку из ширинки, ждет, шаги удаляются, он снова погружает ладонь; ткань штанов трется о дерево, разрывается о гвоздь, он кладет автомат на бортик, потягивается, разминает ноги, садится на корточки, хватает киножурнал, кладет его на бордюр, разлепляет страницу, смотрит на фотографию шлюхи, прислонившейся к стене вестибюля публичного дома, раскрывает ширинку, из нее вылезает твердый, подрагивающий член; солдат касается его пальцами, ладонью, пригибает его к краю ткани, ласкает у основания; напрягшись, привстав на кончиках пальцев, прижавшись спиной к стенке, он сжимает член двумя руками и трет его; бриз раздувает страницы, шлюха, лицо которой пересекает складка, словно корчит рожи, солдат улыбается, волнующая, детская влажность разливается по бедрам, ползет вниз; перед будкой порхает большая синяя бабочка, солдат сильнее трет член, запах спермы разливается по его груди, пот струится по его горлу и под коленями, ест его глаза. Брызжет сперма, капли падают на дерево настила и на штаны, струя крепнет, изливаясь сгустками на доски; солдат переводит дыхание, сдавливает головку члена, в судорожных сокращениях из него изливаются новые капли, легкие, горячие, прозрачные; солдат снимает каплю с головки члена и, дрожа, затаптывает ее сапогом в пыль; ветерок освежает пот на его лбу, горле, руках; обмякший член лежит между ног на смятой ткани; синяя бабочка пролетает над горячей и влажной ладонью солдата, садится на бордюр, привлеченная запахом семени, его теплом и дрожанием кожи; солдат берет член, катает его по ладони и засовывает в ширинку, застегивается, трет раскрытые ладони, вздрагивая всем телом, одиночество обрушивается на него, шлюха на странице корчит рожи, он берет журнал, швыряет на настил, проводит рукой по стриженым волосам, хватает автомат, вешает на плечо, выходит из будки и идет вдоль стены здания. У его ног журчит родник, заключенный в железное кольцо, он присаживается на корточки, влажный член под тканью катается по ляжке, смачивая ее; солдат погружает руки в родник, автомат бьет по железу, солдат быстро встает; по склону поднимается группа солдат; в перерывах между криками петуха слышны отдаваемые приказы. Солдаты проходят перед будкой. Часовой, поставив ногу на железное кольцо, вдыхает запахи пороха и крови, исходящие от их бедер и стертых подмышек.
Прошел последний солдат… Море, снова море, ткацкий станок, песок засыпает брошенные шины, по пучкам чертополоха ползают тли, горизонт в изломах свинцовых волн, вспышки, туман, водная гладь. Теплое море: на лице часового — испарина, море налегает на берега вокруг острова.
Чайки, остудите море, укройте крыльями мои горящие виски, я вгрызаюсь в ваши грязные перья, пожираю вашу пресную плоть, вытянув руки, измазанные лоснящимся сырым жиром. Пробейте мне клювами мочку уха и ключицу. Смешные и мудрые, вы парите неподвижно над тростником, согнутым, увлажненным ветром, я ползу по глине, с каждым рывком оставляя за собой клочок одежды, усеянный мухами, я радостно хватаю ваши лапы зубами и перекусываю их.
На берегу огромная чайка лежит на спине у костра, лапы в песке.
Я шел дни и ночи, страх вязал мне колени; я зарываюсь в теплое оперение, оно смыкается за моей спиной; пока я сплю, из перьев, из-под крыльев выползают блохи и ползают по моей руке; на заре я просыпаюсь, мой член стоит, прилипнув к влажным перьям, я занимаюсь любовью с чайкой.