31 августа Первая Колымская экспедиция тронулась в обратный путь. Больше года провели ее участники на северной земле, суровость которой с лихвой искупалась ее сказочным богатством. Впрочем, Колыма покорила первооткрывателей не только матовым сиянием золотых самородков; они успели полюбить нежные краски здешнего неба, яркую зелень лесов, ритмичные контуры гор и простодушную честность коренных обитателей. Было грустно расставаться с местами, где столько пережито и куда так много вложено души и сил. Цареградский, приотставший от далеко растянувшегося вьючного каравана, думал о том, что он оставляет здесь часть своего сердца. (Однако на поверку оказалось, что не часть, а все сердце молодого геолога было оставлено на серебристом оленьем ягеле, среди серых скал и золотохвойных лиственниц. Почти всю остальную свою жизнь он проведет не в любимом Ленинграде, а тут, в замкнутых хребтами просторах Приполярья. Разумеется, не подозревали в тот день о своем будущем Раковский и Бертин, которые также посвятили жизнь Колыме и, лишь состарившись, подтачиваемые болезнями, уехали к себе на родину. Лишь бодро и фальшиво что-то напевавшего в такт своим шагам Билибина ждала иная, более блестящая и вместе с тем злая судьба. Большой ученый с редкой эрудицией и могучей творческой фантазией, он вскоре расстался с Колымой, быстро выдвинулся в Ленинграде в первый ряд советских геологов, завоевал всеобщее научное признание, был избран в члены-корреспонденты Академии наук; его ждало положение академика, первого петрографа страны, но… в 1952 году его скосила смерть.)
Но в то осеннее, расцвеченное золотом и пурпуром утро никто из уходивших со Среднекана геологов не знал о своем будущем, и заботили их главным образом нужды тех дней. Последний пароход, который собирал с Охотского побережья рыбачившие там летом артели, ждали в Оле к 16 сентября, и вся экспедиция должна была собраться дней за пять до отплытия.
А пока ее участникам опять предстояло разлучиться.
Перед выступлением со Среднекана Цареградский обратился к Билибину:
— Мне кажется, нам нет смысла возвращаться в Олу одной группой. Экспедиции посчастливилось напасть на несколько россыпей. Одних самородков мы сдали государству около килограмма. Ясно, что этому краю предстоит большое будущее. И первое, что необходимо тем, кто придет сюда за нами, — это дороги. Без дорог такую отдаленную окраину не освоить. Давайте разобьемся на несколько отрядов, пойдем в Олу разными путями и затем сверим наши маршрутные съемки, чтобы предложить строителям наилучший вариант будущей автомобильной трассы. Билибин на минуту задумался.
— Пожалуй, ты прав. Так н поступим. Разобьемся на партии и проверим три варианта будущей трассы. Ну, кто с кем идет, товарищи? — обратился он к прорабам.
Первым откликнулся немало удививший всех Бертин. Слегка краснея и смущаясь, он сказал:
— Юрий Александрович, если можно, отпустите меня сухопутьем. Уж очень меня мутит в море. Скоро от старателей возвращается группа на Алдан. Я бы вместе с ними добрался. На Алдане у меня, вы знаете, брат работает на прииске. Конечно, если надо, я могу и на Олу пойти с экспедицией, только очень сердце не лежит к морю!
Все рассмеялись. Билибин ответил, что, хотя решение Эрнеста и неожиданно, он против воли удерживать его не станет, тем более что для выбора будущей трассы к Оле их остается достаточно и без Бертина.
— А ты уверен, что дорогу следует вести отсюда именно к Оле? — спросил Цареградский. — Мне кажется, Ола — неподходящее место для будущего порта. Там же мелководье, кораблям придется отстаиваться на рейде. Бухта Нагаева подходит для этого гораздо больше.
— Дорогу в приморской равнине и в предгорьях можно повернуть куда угодно, но, где бы ни был будущий порт, нужно вести ее отсюда, — возразил Билибин. — Следовательно, выбор наилучшего пути через горы — все же самое главное. Кроме того, заметь: в бухте Нагаева нет не только поселка, но даже юрты. Думаю, что местное население уже давно подметило бы преимущества этой бухты, если бы они были, и мы застали бы селение и местную власть не при устье Олы, а у той самой бухты.
— Это и было бы так, коли они не были бы оленеводами, а промышляли морем, — ответил Цареградский. — Но ведь они сухопутные люди, море для них — враждебная стихия. А рыбу и, тюленей они берут как раз на мелководье. К чему же им глубокая бухта, годная для океанских судов тысячного тоннажа? Нет, местные жители, конечно, знают о бухте Нагаева, но ее достоинства выглядят в их глазах недостатками!
— Может, ты и прав. Может быть, не Ола будет служить t воротами на Колыму. Но так или иначе, будущая дорога должна дойти до Среднекана, Утиной и Оротукана. Куда она пойдет дальше, мы пока не знаем, но к этому бараку мы ее в проекте подтянем. Там, на побережье, ее можно повернуть в любом направлении, а здесь мы накрепко привязаны к ущельям. Самые подходящие из них мы на обратном пути к Оле и выберем.
— Какими же путями будем идти? — спросил Раковский.
— Вот это я и хочу обсудить с вами. Для меня пока ясен принцип деления. Мы с Валентином пойдем с глазомерной съемкой каждый своим маршрутом. Вы же, Сергей и Дмитрий, отправитесь третьим путем, вьючной тропой местных жителей, и захватите с собой все пробы. Вот у нас и будет три варианта будущей трассы. Остановимся в отчете на самом удобном.
После некоторого обсуждения было решено всем вместе подняться по реке до стрелки, где Среднекан делится на правую и левую ветви. После этого Билибин со своим отрядом хотел пойти по левому развилку, с тем чтобы перевалить в речную систему Малтана и подниматься по его широкой долине до Эликчана, откуда уже известной тропой спускаться к Оле.
Раковского и Казанли постановили направить вместе с Цареградским по правому истоку Среднекана, откуда они должны были вместе перевалить на Сулухучан и спуститься до впадения его в Гербу. Далее Цареградский с Игнатьевым и Гарецем предполагал подняться по Гербе до первого ее правого большого притока, а затем, вывершив его, перейти в систему Малтана, по которому можно выйти к перевалу, чтобы потом спуститься к Оле. Раковский же и Казанли, спустившись по Гербе до Буюнды, должны были идти вдоль нее по хорошей вьючной тропе якутов вверх, до устья Талой; затем, поднявшись по Талой, они перевалят к Эликчану и Оле, по которой и спустятся к морю.
Естественно, что трасса, на которой предстояло остановить выбор, обязана отвечать многим условиям. Прежде всего она должна быть самой короткой из всех возможных. Ведь прокладка одного километра шоссе обходится в сотни тысяч рублей- Кроме того, на трассе предполагаемой дороги желательно иметь наименьшее число перевалов, мостов через реки и овраги, труднопроходимых участков со скалами или болотами и так далее.
Итак, всем главным участникам Колымской экспедиции предстояло превратиться на время еще и в дорожных разведчиков. К счастью, геологов всегда учат многому сверх того, что прямо относится к их специальности, и поэтому они могут с честью выходить из подобных затруднительных для неподготовленного человека положений.
(Забегая немного вперед, следует сказать, что наиболее выгодным оказалось то направление будущей шоссейной дороги, которое было пройдено и разведано отрядом Цареградского. В частности, вариант шоссе по Гербе и Мякиту был на двести пятьдесят километров короче, чем путь по Буюнде, что и решило судьбу будущей дороги. Главная современная дорога Колымы — ее по старой привычке до сих пор называют трассой — как раз проходит через верховья Олы, по Малтану, Хете, Мякиту и Гербе, откуда главная ее ветвь сворачивает на Оротукан, а другая по Сулухучану идет на Среднекан. Таким образом, прииски Среднеканского района оказались несколько в стороне от главной шоссейной магистрали. Это связано с открытиями последующих лет, показавшими, что Среднекан находится на окраине золотоносного пояса, к центру которого легче попасть по долине Оротукана.)
Подойдя к конторе Союззолота и бараку артельщиков, караван остановился. Все старатели и служащие конторы вместе с Оглобиным вышли провожать геологов. Прощание было недолгим. Через несколько минут люди и лошади тронулись дальше, провожаемые криками «ура» и пожеланиями счастливого пути. Только в этот момент Билибин и Цареградский по-настоящему ощутили, что долгий и трудный год поисков остался позади и что они могут поздравить себя с исполнением давней мечты. (Но отнюдь не с ее завершением. Первая Колымская экспедиция была лишь началом длинного и утомительного пути, так как за первой последовала вторая, а затем и третья, и четвертая экспедиции, а за ними еще более сложный и долгий период промышленного освоения просторов Колымы.)
К вечеру того же дня они остановились на ночлег перед развилком Среднекана, а на следующее утро разделились. Отряд Билиби-на быстро снялся с бивака, и через несколько минут густой пойменный ольховник скрыл последнюю лошадь. Еще некоторое время слышались возгласы каюров и скрежет речной гальки под копытами, а потом все стихло. Оставшиеся быстро довыочили лошадей и в свою очередь тронулись к знакомому перевалу на Сулухучан.
Через день настала очередь разделиться и отрядам Цареград-ского и Раковского. Последний их совместный лагерь был разбит при устье Сулухучана, неподалеку от оказавшейся здесь якутской юрты.
Пасмурным сентябрьским утром, когда с низко нависшего неба накрапывал мелкий дождь, Раковский отдал распоряжение вьючить лошадей. Особенно осторожно поднимали и привьючивали окованные железом ящики с пробами золота и образцами горных пород и минералов. Наконец почти все лошади завьючены. Но вот беда: Митя Казанли еще не просыпался, и все попытки растолкать его кончились неудачей. (Многие черты Казанли, но особенно его «астрономическая» рассеянность и удивительно крепкий сон, служили неиссякаемым источником для смеха и шуточных розыгрышей.)
— Снять палатку! — рассердился наконец Раковский. Однако, оказавшись под открытым небом, Казанли лишь свернулся калачиком и спрятал под одеяло выглядывавший кончик носа.
— Сдернуть одеяло!
Лишь после этого бедный астроном окончательно проснулся и, ежась от холода, стал поспешно одеваться. Бедняге пришлось наскоро проглотить остывшую кашу и, запив ее кружкой крепкого, как деготь, чая, догонять уже ушедший вперед караван. Цареградский, улыбаясь, дружески похлопал его по спине и пожелал счастливого пути и скорой встречи.
Его отряд задержался с выходом. Причина была неожиданная, но очень серьезная. Каюр Алексей Советский долго чаевал в то утро в юрте у якута, который оказался его приятелем, а потом, выйдя оттуда, заявил, что на Олу через Гербу и Мякит пройти нельзя.
— Иди нету, — говорил он на своем ломаном языке. — Дорога нету. Конь кушай нету. Улахан (большой) камень есть. Люди помирай есть!