Такие и похожие на этот разговоры два молодых геолога вели между собой во время длинного пути, когда им больше чем обычно приходилось бывать вместе. В подобных разговорах, которые, впрочем, не всегда были мирными, оба первооткрывателя проверяли течение своих мыслей и правдоподобность возникших у них объяснений.
(В какой-то мере эти размышления отразились в изданном через несколько лет Билибиным руководстве, посвященном геологии россыпей. Эта блестяще написанная книга обобщала весь накопленный к тому времени в Советском Союзе, но особенно на Колыме и Алдане, опыт классификации и характеристики россыпей золота и других ценных минералов. Будучи первой в этом роде, книга Билибина и до сих пор служит настольным руководством для всякого геолога, имеющего дело с россыпными полезными ископаемыми.
В те же годы, сообразно со склонностями своей натуры, Цареградский занимался на Колыме практической стороной учения о геологии россыпей. Именно это обстоятельство сперва поставило его во главе громадной армии колымских геологов — поисковиков и разведчиков, а затем принесло ему золотую медаль Героя и золотую же лауреатскую медаль. Так золото, поискам которого он посвятил всю свою сознательную жизнь, бросило свой отблеск на впалые щеки стареющего человека. Впрочем, ни запонок, ни колец, ни каких-либо других золотых украшений этот человек никогда не носил.)
В тот день путешественники простояли около пяти часов, и лишь когда солнце склонилось к закату, а снег на склонах гор покрылся румянцем, олений транспорт тронулся дальше. Теперь они путешествовали только светлой северной ночью, давая оленям роздых днем, когда солнце размягчало наст. Цареградский уже второй раз шел по этому пути — Среднекан, Сулухучан, Герба, Буюнда, Талая, хотя и в обратном направлении. Но время года и настроение сильно меняют пейзаж. Осенью он очень торопился к Среднекану, впереди маячила глухая зима и неизвестность, на сердце было неспокойно. Сейчас все обстояло иначе, и суровый пейзаж преобразился. Теплые, солнечные дни позволяли идти на лыжах совсем налегке. Часто оба геолога и астроном раздевались по пояс и скользили по легкому, рассыпавшемуся кристалликами снегу, подставляя солнцу свои загорелые плечи.
Но вот наконец все перевалы позади. Отряд поднялся по долине Талой к горячему источнику. Отсюда пути геологов расходились. Билибин, Казанли и группа рабочих отправились далее на Малтан и Бахапчу, а Цареградский остался в фантастической долине Талой. Олени, доставив людей к месту весновок, возвращались к себе в Олу и в другие прибрежные селения.
Весновка. Какая это чудесная пора для геолога! В уютном месте, в полутора километрах от дымящихся источников, разбита утепленная палатка. Земля прогрета тут насквозь, и потому снега на террасе давно нет, палатка стоит прямо на сухой земле. В палатке вечером и утром потрескивает крохотная печурка, на которую так приятно смотреть, когда погашена свеча и тонкие железные стенки излучают ласковое тепло. Днем печку уже можно не топить, так как палатка достаточно прогревается солнцем. Впрочем, днем геолог в ней почти и не бывает. Его время заполнено полевыми маршрутами, опробованием долины Талой и ее притоков (которым он занят вместе с промывальщиком), охотой, потрошением дичи, изготовлением чучел для Зоологического музея Академии наук и тысячью других дел.
У Цареградского было два помощника — промывальщик Майоров и рабочий Игнатьев, который ведал несложным полевым хозяйством, но при надобности вполне успешно справлялся с промывкой проб. За длинную зиму на Среднекане все они успели хорошо приладиться друг к другу, поэтому весновка на Талой и последующее путешествие на плоту по Буюнде не омрачались несходством характеров и какими-либо трениями.
Скалистые гранитные возвышенности в верховьях Талой обращены на восток и юго-восток, и к середине мая они уже почти освободились от снега. Цареградского глубоко волновал вопрос о происхождении золота и о возможной связи его с гранитами. Как только в ручьях появилась талая вода, он занялся с Игнатьевым опробованием. У промывальщика внезапно вспыхнул острый приступ ревматизма, и он оставался в палатке варить обед и принимать горячие ванны. Но опробование оказалось безуспешным. Где бы они ни брали пробу, никаких значков золота на лотке не оставалось. Они обошли Тальский гранитный массив почти со всех сторон, и всюду лотковое опробование давало отрицательный результат. Привыкший к почти постоянному успеху на Среднекане, где лишь редкие пробы были вовсе пустыми, Цареградский был сильно разочарован. Но вывод из этой неудачи был один: связь коренных источников золота с гранитами ставилась под сомнение. Впрочем, может быть, не все граниты одинаковы и есть среди них золотоносные? Он решил проверить и такой вариант, но удалось это лишь много лет спустя.
Зато верховья Талой увлекли его в другом отношении. Никогда ни до, ни после этой весновки он не видел такого поразительно характерного ледникового ландшафта. Высокий гранитный массив был вырезан несколькими правильными фестонами, которые, примыкая друг к другу, образовали единый гигантский полуцирк. В те времена, когда здесь еще не растаяли льды, они шапкой покрывали всю возвышенность, медленно сползая вниз и своей тяжестью выпахивая ее склоны. У подножия полукилометрового цирка зеленели небольшие ледниковые озера с кристально чистой водой. Цареградский вглядывался в их смутно мерцающую глубину, пытаясь увидеть в ней рыбу, но озера были мертвыми. Ниже начиналась зона мощных ледниковых отложений. Громадные гранитные валуны чередовались в них с мелкой галькой, песком и слоистой ледниковой глиной. По краям ущелья эти отложения сгруживались в длинные продольные валы — боковые морены. На дне долины можно было видеть исцарапанные и отполированные льдами гранитные скалы. Пологие в верхней своей части, они круто обрывались по ходу ледника. Скалы вполне оправдывали свое название— «бараньи лбы». В нескольких километрах от ледниковых цирков находились беспорядочные нагромождения конечных морен. Здесь было особенно много колоссальных валунов, обтертых и окатанных движением льда. Именно здесь особенно наглядно чувствовалась неизмеримая мощь природных сил, с такой удивительной легкостью ворочавших и двигавших по неровному дну долины эти гранитные глыбы величиной с двух- и трехэтажный дом. Бродя в этом каменном хаосе, люди представлялись самим себе муравьями во владениях какого-то сказочного великана.
У верхней морены блестело несколько небольших водоемов, от которых собственно и начиналась река Талая. Эти небольшие озерки уже были живыми. Правда, в них не плескалась рыба, но зато перепархивали стайками только что прилетевшие утки.
Незадолго до прихода Цареградского в эту живописную долину с кипящими источниками, прекрасным лесом и великолепным ледниковым пейзажем начался весенний перелет птиц. Уже несколько дней слышался гусиный переклик и видны были в небе большие, медленно плывущие косяки, но гуси тянулись мимо, к громадным просторам Буюндинской долины. Вскоре, со свистом рассекая воздух, полетели стремительные утки. Их привлекала маленькая замкнутая долина Талой, и они многочисленными стайками оседали вдоль реки. Особенно часто утки садились ниже горячих источников, где вода в реке не замерзала даже в самую сильную стужу и где было много червяков, личинок и водорослей. В озерах и бесчисленных лужах среди плоской долины также хлопотало много уток.
Теперь свежее мясо стало постоянной пищей путешественников. Они варили похлебку с утятиной или тушили дичь с рисом, радуясь тому, что кончилась наконец длинная зима с ее до смерти надоевшими консервами.
Однажды в верховьях Талой они с промывальщиком вышли на откос реки и остановились как вкопанные. Невдалеке возился над какими-то корешками небольшой медведь-пестун. Покопавшись у подножия старой лиственницы, он вдруг встал на задние лапы и начал оглядываться.
— Должно, нас учуял, — прошептал Игнатьев.
Однако медведь, покрутив носом, успокоился (ветер дул от него) и решил поиграть. Он подошел к краю небольшого крутого склона и, сев на снег, съехал к воде. Забава понравилась. Тут же он встал на четвереньки, вновь поднялся наверх и, всхрапывая от восторга, на собственных «салазках» покатился вниз. Так он повторил раз шесть или восемь, пока забава не надоела. Потом, громко фыркая, он поворочал камни на берегу и, заковыляв вниз по течению, скрылся в кустах,
— Недаром их в народе мишками зовут, — сказал Игнатьев. — Вот ведь игрун какой, чисто человек!
К началу июня снег полностью сошел с земли во всей долине. Лишь горы в верховьях Талой еще блестели на восходах и закатах большими снежными пятнами. Эти поля фирнового снега держатся тут все лето и стаивают лишь к концу августа. Во второй половине сентября те же овраги и обрывы вновь белеют под свежевыпавшей порошей.
К 10 июня Цареградский закончил геологическую съемку и опробование долины Талой и всех ее крупных притоков. Он провел дополнительные наблюдения на горячем источнике, измерил дебит каждого из выходов, набрал свежие пробы воды и газов. Каждый день он принимал в одном из естественных бассейнов целительную ванну. Наконец настало время трогаться к Буюнде и далее назад, в долину Среднекана. Все пробы на золото в этом районе дали отрицательные результаты; было ясно, что бассейн Талой находится за пределами пояса золотоносности.
«В науке и отрицательный результат имеет положительное значение, поскольку он суживает рамки исследований», — вспомнил он фразу, которую как-то раз услышал от одного из своих институтских учителей, Анатолия Капитоновича Болдырева. Бесплодные результаты опробования помогали им сузить границы золотоносной зоны на Колыме и сделать будущие поисковые и разведочные работы более целеустремленными.
По плану маленький отряд должен был тут же, на Талой, построить себе плот, спуститься на нем до устья и потом сплывать по Буюнде на Колыму. Но обстоятельства все изменили. Река Талая оказалась очень мелкой, а ее русло было перегорожено несколькими наледями, которые делали реку вовсе непригодной для сплава.
Наледи образуются на Крайнем Севере зимой. Реки зимой быстро промерзают в глубину, давление воды усиливается, во льду образуются трещины. Речная вода прорывается на поверхность, новые и новые выплески ее мгновенно схватываются морозом, и в долине постепенно нарастает многослойная наледь толщиной до двух и даже четырех метров. Особенно большие наледи образуются благодаря замерзанию грунтовых вод, поднимающихся под напором на поверхность. Эти наледи занимают много квадратных километров и отличаются постоянством местоположения. Знаменитая Большая наледь (Улахан-Тарын) в долине Индигирки, несомненно, находится на одном и том же месте многие тысячелетия. Большая мощность наледей позволяет им уцелеть и летом, какая бы жаркая ни выдалась погода. Вот такие наледи в двух или трех местах преграждали Талую, и вода с шумом и клокотанием уходила в зеленоватый ледяной тоннель, из-под которого появлялась сотнями метров ниже.
От постройки плота пришлось отказаться. Единственное, что оставалось, — это перенести груз до устья Талой на себе. Однако от этой неприятной перспективы избавила случайность. Неподалеку т Тальского источника они повстречали небольшое стадо оленей. Хозяином его был тот самый эвен, которого они уже однажды встретили прошлой осенью на Малтане и который сообщил им о благополучном прибытии Билибина на место. Сейчас он переправлялся к устью Талой, где находилась его летняя стоянка. На нескольких вьючных оленях старик перевез весь груз маленькой партии до долины Бутонды.
Через несколько дней перед путешественниками раскрылись широкие просторы большой реки.
Река — лучшая дорога
К 15 июня был готов плот, на которой Цареградскому и его спут предстояло проплыть до устья Оды не меньше трехсот километров. Плот был крепко связан прутьями и состоял из двух рядов сухих ивовых и тополевых бревен. У него была высокая осадка, что позволяло ночевать на плоту, не сходя на берег и не опасаясь подмочить спальные мешки. Спереди и сзади были прикреплены два длинных рулевых весла, у которых стали Игнатьев и Майоров. Путешествие на плоту! Может ли быть что-либо приятнее для человека, ноги которого утомлены большими переходами, а плечи чуть ли не в кровь растерты лямками рюкзака?
Когда рабочий, поднатужившись, оттолкнул плот от берега и его подхватило течением Буюнды, Цареградский глубоко и с облегчением вздохнул. Наконец они смогут немного побездельничать и спокойно покурить, не думая о том, как бы вовремя закончить тяжелый маршрут, чтобы дотемна попасть в лагерь и успеть, пока светло, поужинать и записать в дневник все виденное, а потом выспаться до следующего столь же утомительного маршрута.
Мимо быстро скользили зеленые, расцветающие берега. Лето на севере короткое, и природа спешит втиснуть в отведенные ей сроки все, что в других широтах она растягивает вдвое или втрое. Давно ли здесь лежали непроходимые, казавшиеся вечными снега! И вот уже колышутся высокие травы, а из них выглядывают цветы. Набухает соком и шумит под ветром листва. Галдят кедровки, щебечут вездесущие синицы, и даже кукует кукушка. С реки то и дело перед плотом взлетают утки, каждая по-своему. Зоркие крохали, издали увидев людей, с шумом бьют крыльями о воду и, все ускоряя разгон и набирая высоту, уносятся далеко вперед. Маленькие чирки, как стайка воробьев, мгновенно срываются с воды и, перелетев через плот, с шумом садятся на воду в каком-нибудь десятке метров от него. Осторожные гуси, один из которых всегда стоит на страже, снимаются с воды или с берега загодя и, описав большой круг, садятся где-то за видимым горизонтом. Нередко видны и сидящие на берегу парами лебеди, но они не подпускают близко и их не удается сфотографировать.
Однажды стоявший впереди на руле Игнатьев вдруг вскричал: «Гляди-ка, никак сохатый плывет!» Действительно, метрах в трехстах от плота большую реку переплывала лосиха. Присмотревшись, они увидели, что лосиха не одна: рядом темнела голова миленького лосенка. Мать плыла выше по течению, чтобы лосенка in- так сильно сносило водой. Однако сосунок все же не поспевал за быстро плывущим громадным животным и, отставая, темнел миленьким пятнышком на воде. Лосиха увидела плот и людей на нем, решительно повернула назад, быстро выплыла на мелководье и, подталкивая лосенка мордой, быстро скрылась в густом пойменном тальнике.
Тем временем мимо медленно и плавно проплывали заросшие мчим острова, голые галечниковые косы и крутые скалы, из которых нужно было брать образцы пород. Вскоре, однако, обнаружилось главное неудобство плавания на плоту: приставать к берегу не таком громоздком и тяжелом сооружении было совсем не просто. Плот сносило вниз течением, и потом нужно было долго с молотком и руке брести по воде к тому месту, откуда надо взять образец. После этого приходилось долго биться, чтобы столкнуть плот в воду it вывести его на фарватер. Стало ясно, что сплав грозит затянуться более чем втрое, если не отказаться от частого осмотра обнажений.