— Вот попомните мои слова — выберусь! И скоро. Приеду в Берлин, усядусь у «Кранцлера»[6] и буду себе кофеек попивать. Так и быть, вам черкну пару строк. Спорим?
Полуобернувшись к ним, рядовой Кацорски осклабился и стал выбираться из землянки в траншею.
— Что тут скажешь — рехнулся человек, — заключил Видек.
Дойчман выглянул из землянки. У входа белела куча снега — импровизированный бруствер. Погромыхивала артиллерия. Огонь с рассеиванием, по площадям.
— Ты своей жене никогда не изменял? — помолчав, спросил Дойчман Видека.
— Чего? — выпучил глаза тот.
— Ты когда-нибудь изменял жене? — повторил вопрос Дойчман.
— Вот смех! К чему мне ей изменять? — недоумевал Видек — А ты что? Успел изменить?
— Да нет.
— А мысли такие в голову приходили?
— Кому они не приходят? А почему ты спросил?
— Так просто, — ответил Эрнст.
— Так ты ей изменил? — допытывался Видек.
— До недавнего времени только в мыслях.
— Ну и нервы же у тебя!
— Предал я ее, — обреченно произнес Дойчман.
— Предал? Как это? Изменил, что ли? С кем же? Уж не с какой-нибудь там русской? И где ты ее здесь откопал?
— В Орше, — ответил Дойчман.
— Слушай, а они здесь вообще водятся? Мне казалось, что люди только выдумывают эти истории.
— Водятся, водятся, — заверил его Дойчман. — Так вот, она попросила меня остаться здесь. Сказала, что мне, мол, нечего домой возвращаться. И я, понимаешь, и сам теперь не знаю, как быть, если… Если…
Тут Дойчман беспомощно развел руками. Что должно было означать это «если», он и сам толком объяснить не мог. Вероятно, если вдруг наступит мир и всем позволят остаться там, где они захотят; если бы он с математической точностью проанализировал бы свои чувства к Юлии и Татьяне, если…
— Так вот, я ее предал, — продолжал Эрнст. — И не знаю теперь, как быть. Представления не имею. Понимаешь, все вот это, наш штрафбат, там Юлия, здесь Таня, вообще не могу разобраться — заплутал.
Они замолчали. Снаружи тарахтели автоматы, в промежутках между очередями завывали выпущенные русскими легкие мины, а еще несколько секунд спустя слышались глухие разрывы.
— Опять началось, — констатировал Видек.
И тут же перескочил на другое:
— Знаешь, а если на самом деле устал как собака, тогда дрыхнешь даже под обстрелом.
Тут раздался душераздирающий вой и где-то совсем рядом рвануло, да так, что землянку тряхнуло, и Дойчман, не успев понять, что произошло, оказался на земляном полу. Поднимаясь, он стал стряхивать со спины прилипшие к ней перемешанные со снегом коричневатые комья земли. И вдруг сквозь вой и разрывы ему послышался человеческий голос. Голос показался ему знакомым, но Эрнст не мог понять, кто это — настолько мало голос этот походил на человеческий, скорее он мог принадлежать зверю, внезапно обретшему дар речи и решившему сообщить миру о переносимых муках.
— Бог ты мой! Бог ты мой! Бог ты мой! — монотонно и жутко бубнил кто-то, ненадолго замолкая, вздыхая, вскрикивая, вереща, шепча. — Бог ты мой — что же это?
И потом снова: «Бог ты мой, бог ты мой…» И так до бесконечности.
— Да это же наш крысомордый! — воскликнул Видек.
[6] «Кранцлер» — старинное и известное берлинское кафе в районе Курфюрстендамм. Существует и поныне.