Повседневная жизнь в Венеции во времена Гольдони: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гольдони ищет верный образ Венеции, однако он уже стал жителем Парижа (хотя в душе остался коренным венецианцем), он отрезан от непосредственного общения с городом, а потому, описывая его, с трудом обретает вдохновение, но даже когда ему это удается, впечатления и образы оказываются порождением вымысла. Подобно заботливому другу, он приглашает своего читателя в Венецию и настоятельно советует ему въехать в город со стороны собора Святого Марка, дабы проехать «мимо огромного количества всякого рода кораблей, военных и торговых судов, фрегатов, галер, баркасов, катеров, гондол…» Но картина, нарисованная Гольдони, вполне может быть вариантом описания Венеции из «Энциклопедии» Дидро, однако с меньшими подробностями и без соблюдения терминологии речного судоходства, равно как и описанием одной из гравюр, где изображен вид города с птичьего полета.

Венеция глазами иноземцев

Взор путешественника ограничен: он видит в Венеции только то, что город согласен ему показать, и поэтому добраться до истины, читая рассказы тогдашних туристов, крайне сложно. Но последуем за Гольдони:

…Вы видите с одной стороны Палаццо дожей с собором, олицетворяющее великолепие Республики, а с другой стороны площадь Святого Марка, окруженную портиками, построенными по рисункам Палладио и Сансовино.

Затем вы идете по улице Мерчериа до моста Риальто; шагаете по квадратным плитам из истрийского мрамора, которые выщерблены резцом, чтобы ноги по ним не скользили; проходите по местности, представляющей собою постоянную ярмарку, и достигаете моста, перекинутого через Большой канал. Этот мост имеет только одну арку, шириной в девяносто футов, настолько высокую, что это дает возможность пропускать под ней корабли и баркасы даже во время самого большого подъема воды; на нем целых три дорожки для пешеходов, и он поддерживает на своем сгибе двадцать четыре лавочки с жилищами, покрытые свинцовыми крышами.[34]

Желая придать индивидуальность своему описанию, автор напрямую приглашает читателя посетить город, а также вскользь, подобно мазку художника-импрессиониста, упоминает о «постоянной ярмарке» — зеленном рынке (Эрберии) на Риальто, куда каждый день на лодках подвозят фрукты, овощи, мясо, сыры и цветы; название рынка Гольдони не упоминает (не исключено, что он успел забыть его). Однако и обращение к читателю, и выбор точки отсчета, и предложенный маршрут, и упомянутые памятники — словом, все, вплоть до технических деталей и цифр, вполне соответствует картине Венеции официальной, сошедшей со страниц местных путеводителей. В путеводителях обычно нет места личным впечатлениям, поэтому туристам приходится записывать их на полях.

Один из самых знаменитых путеводителей той эпохи носит название «Чужестранец, полностью осведомленный о всяческих вещах, наиболее редкостных и наиболее внимания достойных, старинных и современных, кои имеются в городе Венеции и на островах, его окружающих»[35]. Эта весьма примечательная книга была широко распространена во Франции в переводе. Автор ее, используя в качестве исходного материала рассказы путешественников, выстраивает собранные им сведения в определенном порядке. Уверенный, что приезжему человеку надо рассказать о самом интересном, но при этом чтение путеводителя не должно вызывать у него затруднений (читать его должно быть легко так же, как нынешние «карманные» издания для чтения в поезде), он, по сути, делает сборник старинных преданий и рассказов о Венеции, каждый из которых может сослужить полезную службу для приезжего. По его мнению, город вполне возможно осмотреть за шесть дней, по дню на «сестьере», то есть на каждую его шестую часть. Такой порядок осмотра, предложенный в конце XVI в. Франческо Сансовино[36], был взят за правило, и с тех пор никто от него не отступал. Деление города на сестьере и по сей день ни у кого сомнения не вызывает, но в те времена оно имело еще и важное символическое значение. С конца XII в. главы сестьере стали входить в Совет при доже, состав которого был строго ограничен. Так правительство решило подчеркнуть значимость сестьере, являвшихся главной административной единицей Республики. В топонимике сестьере, загадочной для чужестранца, отразились геологическое происхождение города, его экономическая и политическая история, и потому помещенный в начале путеводителя краткий, сведенный до нескольких строк этимологический экскурс вполне заменяет традиционный рассказ о легендарном происхождении Венеции и сообщает о наиболее важных моментах в ее развитии.

Прежде всего следует знать, что город сей разделен на шесть сестьере; первый сестьере носит имя святого Марка, коему посвящена базилика дожей; второй именуется Кастелло{3} от названия бывшего замка Оливоло, стоящего подле острова Риальто; третий прозван Канале Реджио или Канареджио, он назван так из-за тростника (саппе), прежде произраставшего на этом самом месте; эти три сестьере расположены по одну сторону Канала Гранде; канал делит город на две части, соединенные между собой мостом Риальто. Три других сестьере расположены по другую сторону канала: это Сан-Поло, что включает в себя древний Ривоальто; Ла Кроче, от названия церкви Ла Кроче-ин-Луприо (так прежде назывался этот приход), и Дорсодуро{4}, названный так по форме острова, который, вздымаясь подобно рифу, очертаниями своими напоминал спину[37].

Острова, как именует эти кусочки суши автор, имеют глинистую или болотистую почву, называемую dorsi, tumbe или barene, именно на них в IX в., покинув богатые дичью земли на северной оконечности лагуны, а также Торчелло, Кьоджу, Градо, Езоло, Гераклею, Каорле, где первые поселения возникли еще в V в., поселились первые венецианцы во главе со своим герцогом. Впоследствии эти dorsi оформились в шесть «областей», ставших затем шестью городскими кварталами[38]. Без всякого умысла Гольдони забывает упомянуть о существовании связующего звена между Сан-Марко и Риальто, а именно о Мерчерии. С исторической точки зрения оба места действительно созданы для объединения, ибо взаимно дополняют друг друга. Местность Ривоальто («высокий берег»), расположившаяся в устье одного из речных притоков лагуны, в 810 г. была провозглашена местопребыванием правительства, резиденция которого прежде находилась в Маламокко. Там построили дворец, а затем базилику, чтобы разместить в ней реликвии святого Марка, доставленные в 828 г. двумя купцами из Александрии. Вскоре святой Марк стал более популярен, нежели святой Теодор, первый покровитель города, а площадь Сан-Марко стала более значимой, нежели Ривоальто: затем место это, название которого превратилось в Риальто, вошло в состав сестьере Сан-Поло; теперь словом «Риальто» называли всего лишь мост и рынок. Площадь Сан-Марко стала политическим центром города, Риальто — центром экономическим. Там воцарились ювелиры, торговцы пряностями, мясники, торговцы овощами, фруктами, рыбой, вином, оливковым маслом и апельсинами. Мастерские кожевенников, канатчиков и корзинщиков соседствовали там с конторами контролеров, торговых агентов и нотариусов, конторками чиновников, призванных следить за уплатой пошлин на лес, железо и животный жир. Там же расположились и чиновники, представлявшие интересы Торгового совета, ответственные за дамбу и прочие оборонительные сооружения в лагуне. Начиная с XVI в. на площади Сан-Джакометто, в Фабрике нуове («Новых фабриках»), построенных Сансовино, обосновался «Банко Джиро» (Banco Giro) — государственный банк, гарант финансовой стабильности Венеции.

Деловая атмосфера, царившая в этом квартале, являла собой резкий контраст с атмосферой торжественности, окружавшей Дворец дожей. Однако Венеция — республика купцов, поэтому в обоих кварталах сердца стучали в унисон. Забитая лотками и лавками улица Мерчерия, подобно пуповине, обеспечивала связь между обоими кварталами. Торговля и деловая жизнь выплескивались за пределы Риальто и разливались по всему сестьере Сан-Марко. Между Новыми Прокурациями и лагуной под открытым небом расставили прилавки более шести десятков торговцев; стоя лицом к морю, товар свой предлагали молочники, сыровары, мясники и продавцы рыбы; чуть подальше, к востоку, расположились золотых дел мастера из прихода Сан-Лио, ювелиры из Сан-Маттио, Сан-Дзуане и Элемозинарио, и торговцы пряностями из Сан-Бортоломио и Сан-Сальваторе.[39]

В XVIII столетии сестьере как административная единица во многом утрачивает свою значимость, однако символическое значение его по-прежнему велико. Сестьере тесно связаны с историей города, с мифом о его бессмертии, поэтому когда победитель Республики Бонапарт пожелал вытравить из памяти венецианцев воспоминания о прошлом, то 15 мая 1797 г. после создания Временного муниципалитета он предложил новое административное деление города. Венеция должна была быть поделена на восемь секций согласно роду занятий их жителей. Западный район Канареджио, где были сосредоточены скотобойни, огороды, сады и виноградники, стал секцией Продовольствия. Кварталы вокруг церкви Иезуитов стали Воспитательной секцией; восточный квартал Кастелло, где находился Арсенал, разумеется, стал Морской секцией. Улицы, прилегающие ко Дворцу и площади Сан-Марко, естественным образом стали секцией Законов, а западная часть квартала Сан-Марко, где сосредоточились театры, кафе и трактиры, стала секцией Зрелищ. Западная часть Дорсодуро, где находились таможня, портовая зона и устье Канала Гранде, вместе с Джудеккой превратилась в Торговую секцию, название Риальто было уничтожено, а квартал ремесленников Сан-Поло стал секцией Революции. Наконец, та часть Дорсодуро, где проживали рыбаки, и часть Санта-Кроче были названы секцией Рыболовства[40]. Вековые границы сестьере и их история были сметены с лица земли.

В каждом квартале чужестранцу предлагалось осмотреть художественные ценности, находящиеся в церквях. Посещая их, он знакомился с еще одной важной реалией жизни венецианцев, а именно с приходами, именуемыми parocchie или contrade. В каждом квартале насчитывалось разное количество приходов: в Сан-Марко их было шестнадцать, а в Санта-Кроче — всего восемь. Общее же число приходов в Венеции у разных авторов разное: семьдесят согласно Франческо Сансовино, семьдесят два, если верить Монтескье[41] или Казанове[42], семьдесят три, если принять за основу масштабный план, выполненный Никколо Уги в 1729 г. Согласно последним данным, верным следует считать число семьдесят один. Приход является структурой, обеспечивающей социальную жизнь общества, он организован вокруг более или менее просторной площади (campo), форма которой может быть самой разнообразной. Площадь окружена лавками и жилыми домами, на ней непременно имеются общественный колодец и церковь. Приходские власти осуществляют непосредственное руководство повседневной жизнью населения, для которого приход значит гораздо больше, чем сестьере. «В каждом приходе имеется своя площадь со своими колодцами, общественными пекарнями, винными складами, мастерскими портных, фруктовыми лавками, аптекарями, школьными учителями, продавцами дров, сапожниками и прочими ремесленниками; покинув территорию одного прихода и вступив на территорию другого, можно подумать, что ты покинул один город и приехал в другой», — пишет Сансовино[43].

Приход — это, по сути, самостоятельный городок, во многом напоминающий остров. Своего рода остров на острове, и это положение Гольдони обыгрывает в своей комедии «Il Cafe» («Кофейная» — 1751), действие которой происходит «на маленькой площади или широкой улице, на заднем плане — три лавочки»[44], а также в «Перекрестке», где, согласно ее названию, истинным героем комедии является городской перекресток. Именно с приходами связаны главные события в жизни горожан, торжественные ритуалы и общие праздники, то есть события, являющиеся звеньями, связующими венецианское общество и его историю. Значение приходов велико, хотя путешественник, возможно, не сумеет этого до конца понять, ибо путеводитель ограничивается беглым знакомством с художественными ценностями, хранящимися в соборах, и некоторыми массовыми городскими празднествами.

Проект, предложенный Бонапартом, сокращал число приходов до тридцати двух, по четыре на каждую секцию; гетто, выделенное в отдельный приход, получило название «Единение» — несомненно, чтобы напомнить об изданном некогда указе, изгонявшем евреев из Венеции и повелевавшем им селиться только в строго определенном месте.

Итак, какой же маршрут надо избрать чужестранцу, чтобы не заплутать в сложном переплетении сестьере и приходов? Памятники и виды Венеции гравера Луки Карлевариса[45], обрамляющие план Никколо Уги, отражают основные достопримечательности, включенные в обзорную экскурсию: площадь Сан-Марко, Старые Прокурации, Новые Прокурации, построенные Винченцо Скамоцци, собор Святого Марка, Пьяцетта и две колонны, на которых установлены символы Венеции: крылатый лев святого Марка и статуя святого Теодора, тюрьмы Якопо Сансовино, Монетный двор (Zecca) работы того же Сансовино, таможня Джузеппе Бенони, ворота Арсенала, мост и площадь Риальто, церковь Сан-Джорджио-и-Реденторе работы Андреа Палладио, церковь Санта-Мария делла Салуте работы Бальдассаре Лонгены. По словам Гольдони, все это являло собой «роскошный архитектурный букет», составленный из «цветов», символизировавших «великолепие» Республики, ее политическое, экономическое и культурное могущество.

Путеводитель «Чужестранец» предлагает совместить прогулку по городу со знакомством с его историей. Он подробно рассказывает о роскошных мозаиках собора святого Марка, о золотом алтаре, выполненном в 967 г. в Константинополе, о многочисленных реликвиях святых, о богатствах Сокровищницы, где посетители имеют возможность созерцать «двенадцать королевских корон из чистого золота, королевские нагрудные украшения, королевские драгоценности и жемчужины, сапфиры и рубины, доставленные с Востока», часы, подаренные персидским шахом, и огромный алмаз, подаренный Генрихом III дожу Луиджи Мочениго. Подробно рассказывается о том, как с ипподрома в Константинополе были привезены четыре бронзовых позолоченных коня, помещены в Арсенал на хранение, а затем водружены на фронтон собора.

Дворец дожей, горделиво именуемый «огромным величественным зданием», сооружен в традициях древней архитектуры, фасад его набран из квадратных мраморных плиток белого и розового цвета. Желая подчеркнуть значимость и великолепие этого здания, путеводитель приводит множество технических подробностей и цифр. Например, он сообщает, что основания вытянувшихся в ряд ста пяти пилястров и трех сотен колонн нижнего уровня находятся под землей, ибо площадь пришлось поднимать, дабы предохранить ее от наводнений; дворец имеет восемь входов, два из которых ведут прямо в собор, объединяя, таким образом, оба здания и подчиняя их единой власти.

Описанию внешнего облика дворца и его интерьеров сопутствует рассказ о государственных институтах, кои, разумеется, удостаиваются многочисленных похвал. Поднявшись по монументальной лестнице Гигантов, посетитель имел возможность один за другим осмотреть различные залы заседаний советов Республики и одновременно ознакомиться с основными венецианскими институтами: прихожая Коллегии, или зал Четырех Дверей, зал Коллегии, где дож собирал всех своих советников, зал заседаний Совета Pregadi (букв, «приглашенных»), иначе именуемого Сенатом, зал Статуй и зал Совета десяти, Гербовый зал, где выставлялось оружие, принадлежавшее правящему дожу, зал Большого совета, построенный в 1340 г., зал для голосований.

Путешественнику также предлагается посетить вызывавший восхищение у всех иностранцев старинный сад Брольо (Broglio); в этом расположенном у подножия дворца саду ежедневно собирались нобили, чтобы до начала заседаний советов обсудить свои дела. Путеводитель советует зайти в лавки Монетного двора (Zecca), в XVI в. дополнившего «архитектурно-политический» комплекс Сан-Марко, расхваливает «двор, окруженный двадцатью пятью лавками и мастерскими, где работают мастера по металлу и чеканят монету». О библиотеке, построенной на месте «зверинца, где содержались хищные звери», то есть на месте прежнего личного зоопарка дожей, а также судоверфи и хлебных складов, путеводитель пишет не иначе как о «храме-хранилище» творений великих умов, трудившихся во славу Венеции, что, несомненно, доказывает интеллектуальное превосходство Республики. О колокольне сообщается следующее: «сооружение высотой в 330 футов», которое, по словам путешественников, превосходит своим величием и высотой башни в Болонье, Вене или Ардженте. Колокольня символизирует абсолютное господство Венеции над своими итальянскими и европейскими конкурентами. Господство это имеет под собой твердый фундамент, хотя, как уточняет путеводитель, город и стоит на болотистой почве.

Среди зданий, расположенных вокруг площади Сан-Марко (именуемой также Большой площадью), этого «огромного четырехугольника, имеющего 280 шагов в длину и 110 в ширину»[46], путеводитель обращает внимание приезжего прежде всего на Прокурации, эти «девять дворцов высотой в четыре этажа, украшенные колоннадами трех ордеров: дорического, ионического и коринфского», к которым примыкает маленькая церковь Сан-Джиминиано (позднее она была застроена другими зданиями).

Большинство венецианцев уже успели позабыть, что город их, по сути, начинался с сестьере Кастелло, а первый епископский дворец был построен на островке Оливоло. Зато все прекрасно знают, что именно в Кастелло находится Арсенал, средоточие военной и экономической мощи Венеции, строительство которого, как полагают, началось в XII в., а точнее, в 1104 г., во время правления дожа Оделафо Фальери. Путеводитель называет Арсенал «городом в городе»: там, словно в огромном муравейнике, снуют две тысячи ремесленников, изготовляющих порох и оружие и строящих и ремонтирующих корабли; среди них имеются строители, плетенщики канатов, изготовители парусов, конопатчики. Собственно, рассказ о сестьере Кастелло сводится к пространному и напыщенному описанию Арсенала: это неприступная крепость, на каждом углу которой высятся дозорные башни, где постоянно сменяются часовые, дабы крепостной гарнизон в любую минуту мог выступить на «защиту не только всех территорий Республики, но и всех государств Италии и даже всего христианского мира». Крепость эта вдобавок весьма велика и имеет от двух до трех миль в окружности, тогда как, если верить хронистам, окружность города равна всего семи или восьми милям. Арсенал, по выражению Дольони, является «поистине своим, особым миром». Подробно описано внутреннее устройство Арсенала, хотя вход туда простым чужестранцам заказан: желающим побывать на его территории необходимо получить специальное разрешение инквизиции и уплатить пошлину, сумма которой потом будет поделена между четырьмя состоящими при Арсенале «писцами», теми, кто в начале рабочего дня отмечает входящих на его территорию работников, а в конце ведет учет выходящим.[47]

В Арсенале действительно есть что посмотреть: причалы, где стоят корабли, крытые доки, огромные ангары с крышей в виде буквы «V», где трудятся корабелы, кузницы и литейные мастерские, где изготовляют пушки, ядра и мортиры, красу и гордость оружейных залов; там же стоит и «Буцентавр», огромная двухпалубная галера, на которой каждый год во время праздника Вознесения дож выходит в воды залива, где происходит церемония символического обручения дожа с морем.

В сестьере Сан-Поло внимание путешественника привлекает прежде всего Риальто. Составитель «Чужестранца» описывает не столько лавки и рынок, сколько Немецкое подворье (Фондако Тедеско), но описание и подворья, и моста перегружено техническими подробностями и деталями: характер покрытия, направление и интенсивность движения транспортных средств. Подворье — это «весьма обширная конструкция с просторным двором в центре, окруженным аркадами и колоннадами и имеющим пятьсот двенадцать футов в периметре; двадцать две лавки и две сотни торговых прилавков», расположившихся вокруг двора, свидетельствовали о размахе ведущейся Республикой торговли. Читая описание моста, сразу понимаешь, что речь, несомненно, идет о каменном мосте, сооруженном в 1588 г. на месте деревянного, сгоревшего в 1514 г. Путешественнику предлагается восхищаться белизной мраморного покрытия моста, его единственным пролетом, радиус которого равен двадцати двум футам (около 13,5 м), и трем идущим параллельно улицам, застроенным лавками со свинцовыми крышами. Эти сведения почти в неизмененном виде встречаются во всех описаниях Венеции, в том числе и у Гольдони.

Венеция, какой ее видят «Чужестранец» и чужестранцы, — это идеальный город. Рассказывать о Венеции означает рассказывать историю города. Однако когда приходит время перейти от исторического повествования о городских достопримечательностях к эстетическим оценкам, тональность рассказа постепенно меняется. Говоря о приходах, «Чужестранец» настоятельно рекомендует осмотреть прежде всего живописные и скульптурные богатства венецианских церквей. Рассказывая о семи скуоле гранди (старших школах) — Ла Шарите, Сан-Джиованни Эванджелиста, Санта-Мария ди Вальверде, или Мизерикордиа, Сан-Марко, Сан-Теодоро, Сан-Рокко и Санта-Мария деи Кармини, — светских братствах, занимающихся общественной, благотворительной и культурной деятельностью и управляемых и финансируемых главным образом крупными ремесленными корпорациями, он перечисляет собранные в них в течение веков художественные ценности. Четыре приюта (Ospedali) — Инкурабили («неизлечимые»), Дерелитти («страждущие»), или Оспедалетто («больничка»), Мендиканти («нищие») и Пьета («милосердие») — также утрачивают свое первоначальное значение заведений милосердия, открытых для приема больных, старцев, незаконнорожденных и сирот. Для путешественника приюты представляют интерес прежде всего своими публичными концертами, куда они могут пойти послушать поистине ангельские голоса девочек-пансионерок. Президент{5} бургундского парламента де Бросс, посетивший Венецию в августе 1739 г., усердно навещал приют Пьета и всякий раз восторгался юной воспитанницей «в белом платье, с букетиком цветов граната в волосах»: девушка дирижировала оркестром[48]. Восхищение, «упоительное» и «трогательное», испытывает Жан Жак Руссо, слушая сладостное пение «девушек» из приюта Мендиканти[49], однако в отличие от де Бросса Жан Жак обеспокоен, не нанесет ли столь пленительное пение урон общественным нравам. Впрочем, чужестранцы, для которых Венеция является огромным музеем, где находят усладу все пять чувств, нередко испытывают разочарование: приблизившись к девушкам, почитаемым им за «ангелов красоты», Руссо обнаружил, что они сильно нехороши собой, кривые, с лицами, покрытыми оспинами, и весьма глупы. Но если Руссо не перенес свое разочарование на весь город, то многие чужестранцы, разочаровавшись в чем-то одном, приходили к выводу, что и сам город не заслуживает внимания.

«Прекрасный снаружи, но ветхий изнутри…»

Согласно расхожей метафоре, порожденной гуманистическими теориями, тесное сплетение городских сестьере и приходов, пронизанных многочисленными нитями каналов, улочек и набережных, уподобляется божественному — а посему совершенному — устройству человеческого тела. «Вода в каналах течет по городу подобно тому, как кровь струится в венах тела человека, — пишет Франческо Сансовино в начале своего описания города, — образуя различные островки… созданные частично природою, частично руками людей; островки эти соединены между собой более чем четырьмястами пятьюдесятью мостами из камня, на которых стоят красивые здания и знаменитые дворцы, а также поистине царские храмы»[50].

Однако ощущение божественной гармонии, испытываемое посетителями города, с конца XVII в. начинает постепенно исчезать. Превозносимые путеводителями и прочими описаниями, даже самыми краткими, дома и дворцы теряют былой славный ореол. Свое первое впечатление от Венеции Монтескье определил одним словом «мило». Впервые увидев Пьяцетту, президент де Бросс отнюдь не был изумлен и, видимо, вовсе не счел ее «великолепной». В своих «Письмах» он даже выступает против употребления слова «изумление», слышанного им из уст большинства путешественников, посетивших Венецию, а напротив, утверждает, что ничего необычного этот город собой не представляет, а когда кто-нибудь пытается доказать ему обратное, он просто «умирает со смеху»:

Честно говоря, город сей нисколько меня не поразил, хотя я уже заранее приготовился изумляться. Я увидел обычный город, расположенный на берегу моря; прибытие в него со стороны Большого канала, на мой взгляд, не слишком отличается от въезда по реке в Лион или Париж[51].

Дворец дожей напомнил ему «дурно одетого господина… коренастого, мрачного, увлеченного Средневековьем и наделенного исключительно дурным вкусом», и только внутренний дворик показался ему поистине замечательным. Дворцовые помещения «неудачно расположены, плохо содержатся и довольно мрачные». Базилика дожей (собор Святого Марка) у него восторгов не вызывает, ибо она построена «в греческом стиле, приземистая, в нее не проникает свет, и вообще строители ее отличались дурным вкусом», а «ее девять куполов более напоминают котелки, чем купола». Президент не понимает, отчего «все в восторге» от Риальто, в то время как, по его мнению, «вполне можно ограничиться заявлением, что место это довольно привлекательно. Действительно, мост имеет только один пролет; однако там, где он построен, большего моста и не требуется». Тем не менее ниже он, не меняя своего насмешливого тона, все же удостаивает мост похвалы. Упомянув про Арсенал, он замечает, что тот представляет собой всего лишь «череду огромных ангаров, набитых всяческим ржавым старьем».

Старье и ржавчина. В своих описаниях де Бросс выглядит пристрастным, мелочным шовинистом, неспособным даже на простое любопытство, свойственное путешественнику, попавшему в чужие края. Но в своих впечатлениях он не одинок. Подобное разочарование выказывают и русские путешественники, склонные к преувеличенным восторгам и большие любители описательных штампов. Городом, имеющим «оригинальный вид», называет Венецию в своем «Дневнике» в 1697 г. стольник П. А. Толстой. В 1785 г. Д. И. Фонвизин, изумленный первым впечатлением, произведенным на него Венецией, тем не менее поражен тоскою, которую навевают городские каналы.[52] «Разъезжая по Венеции, представляешь погребение… тем наипаче, что сии гондолы на гроб походят и итальянцы ездят в них лежа», пишет он, предвещая мрачные похоронные эпитеты, ожидающие Венецию в следующем веке. Анж Луи Гудар положил им начало в романе «Китайский шпион», заметив с присущим ему убийственным юмором: «Здесь у каждого на якоре стоит собственный экипаж, однако экипаж сей сильно напоминает черный гроб, в который владелец его регулярно опускает себя на пять-шесть часов в день».

[34] Мемуары, I, VII, 67.

[35] Il Forestiere illuminato intorno le cose più rare e curiose antiche e moderne della città di Venezia e dell'isole circonvicine. Venise, Albrizzi, 1741 (Paris, 1771).

[36] F. Sansovino. Venezia Città nobilissima e singolare, revue par G. Martinioni. Venise, 1663 (1580).

[37] Il Forestiere illuminato… p. 7.

[38] G. Bellavitis, G. D. Romanelli. Le città nella storie d'ltalia: Venezia. Bari, Laterza, 1985, p. 25.

[39] E. Concina. Venezia nell'età moderna. Venise, Marsilio, 1989, p. 39.

[40] Pianta della Comune di Venezia con otto Sezioni conterminate da canali secondo il nuovo piano presentato alia Municipalità Provvisoria dal Comitato della Pubblica Istruzione, le 5 brumaire / 26 octobre 1797.

[41] «Voyages de Gratz à La Haye» (1728), in: Oeuvres complètes. Paris, Gallimard, 1985, p. 545 sqq.

[42] D. Casanova. Histoire de ma vie, vol. II, chap. VIII. Paris, Lafont, 1993,1, 372.

[43] F. Sansovino. Venezia Città nobilissima… p. 32.

[44] Кофейная / Пер. A. H. Островского. — В кн.: Гольдони К. Комедии. М., 1959. Т. 1 (далее пьеса цитируется по этому изданию).

[45] Fabbriche е vedute di Venezia disegnati, poste in prospettiva e intaglate da L. C. Au doge A. Mocenigo, 1703.

[46] 175 м в длину и от 56 до 82 м в ширину.

[47] De lArsenal de Venise, 1778, AMAE, M. et D, F. D., Venise, 36, n° 21, f° 120 v.; P. Preto. I servizi segreti di Venezia, mito e realtà. Milan, II Saggiatore, 1994, p. 62.

[48] Lettres d'ltalie. Les Introuvables, 1978, p. 187.

[49] Руссо Ж. Ж. Исповедь. Пер. с фр. — В кн.: Руссо Ж. Ж. Избранные сочинения. Т. 3. М., 1961. С. 274–275.

[50] Venezia Città nobilissimà… p. 2.

[51] Lettres d'Italie… vol. I, 146.

[52] Фонвизин Д. И. Избранные сочинения и письма. М., 1947. С 287.