Дусик мой, от Лулу никаких слухов*; где она, где мои новые сапоги*, которые ты выслала с нею, — мне неизвестно. Отчего она не хочет жить в Ялте, мне тоже неизвестно, хотя, мне кажется, врачи должны были прописать только одну Ялту.
Ты бранишь Царицыно*, т. е. пишешь про лихорадки, а я все же стою за Царицыно. Ведь если владелица* утверждает, что на месте ее дачи лихорадок нет, то надо ей верить больше, чем Гриневскому, который из всего, что врачу следует знать, знает только одну десятую. И если в Царицыне заболеешь лихорадкой, то ведь до Москвы рукой подать, а зимою никаких лихорадок нет. Главное — пешком ходить на станцию, много поездов. Рассуди, дуся… Не ходи за толпой. Ведь про лихорадки говорит толпа, больше по слухам.
Я пишу это, а сам не знаю, где ты, что ты, как относиться мне к твоему молчанию, по какому адресу писать — в Леонтьевский или все еще на Петровку*, и уж начинаю подумывать о том, не удрать ли мне в Москву. Отчего, отчего ты ни разу мне не телеграфировала о своем здоровье*? Отчего? Очевидно, для тебя я ничто, нечто лишнее. Одним словом, свинство.
В какой день уедешь в Петербург*, где там остановишься — сообщи.
Получил письмо от Сулера*, в письме приписка Екатерины Павловны*.
В Ялте холодно, сыро, каждый день просыпаюсь я под шум дождя, и такая история тянется уже давно. На дворе не бываю. Шнап все время около печки.
Где теперь д<ядя> Саша? Куда ему писать?*
Все-таки не понимаю: отчего ты не сказала Лулу, чтобы она ехала в Ялту? Почему ты посоветовала ее мальчику* Севастополь? Не понимаю, не понимаю! Если в Ялте такая погода, то воображаю, что делается в Севастополе. И воображаю, какую квартиру найдет Шапошников! Ведь в Ялте и доктора хорошие, в Ялте все-таки я — родственник, как никак, да и Маша скоро приедет. Ох, эти рассудительные немцы.
Ну, прости меня, голубка, больше не буду. Я волнуюсь, и это понятно, или должно быть понятно. Выводил себе мозоль целую неделю, а зубов еще не начал починять, хотя и давно пора. Если в конце июня и в июле буду здоров, то поеду на войну*, буду у тебя проситься. Поеду врачом. Будь здорова, не волнуй меня молчанием, пиши, телеграфируй, давай о себе знать почаще. Господь с тобой, моя радость, будь хорошей женой, почитай своего мужа.
А.
На конверте:
Москва. Ольге Леонардовне Чеховой.
Леонтьевский пер., д. Катык.
Чехову И. П., 12 марта 1904*
4366. И. П. ЧЕХОВУ
12 марта 1904 г. Ялта.
Милый Иван, надеюсь, что на праздниках ты приедешь в Ялту*, как ты обещал мне. Привези мою фуражку маленькую, которую возьми у Ольги, — темную, ту самую, которую надевают в вагоне. И привези закусок, сколько хочешь, от Филиппова (непременно Филиппова) самых мелких баранок. От Белова — 2 ф. самого лучшего горошку, зеленого. Ихние родители за все заплотють*, так что можешь брать, что найдешь нужным, по твоему соображению.
Поклон и привет Соне и Володе, будь здоров и весел.
Твой
А. Чехов.
12 марта.
На обороте:
Москва. Ивану Павловичу Чехову.
Миусская пл., Городское училище.
Книппер-Чеховой О. Л., 15 марта 1904*
4367. О. Л. КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ
15 марта 1904 г. Ялта.
15 марта.
Собака милая, сегодня наконец пришло письмо, но в каком жалком виде! Оно написано такими гнусными чернилами, что склеилось, и когда я хотел отделить одну от другой внутренние страницы, то послышался треск, и письмо разорвалось, целые строки приклеились к другой странице и оторвались. Я уж не знаю, чем объяснить такую гадость.
Теперь вы на новой квартире*, я уже поздравлял*; теперь еще раз поздравляю, кланяюсь, шлю тысячу приветов. Хожу в новых сапогах*. Завтра здесь играет Орленев* в «Искуплении», я, вероятно, пойду, если не будет дождя. А дождь то и дело, холодище, грязь, на горах снег. Надоел я тебе описаниями погоды, но что делать, голубчик, кроме тебя мне некому пожаловаться.