Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 107.
Написано на «отрезном купоне» от денежного перевода. На обороте рукой Чехова: «5 руб. От А. П. Чехова. Ялта».
П. И. Куркин ответил письмом без даты, с пометой Чехова: «1904, IV» (ГБЛ).
…посылаю 5 р. ~ на премию имени Е. А. Осипова. — Е. А. Осипов был основоположником земской медицины и санитарной статистики; еще при его жизни в ознаменование его общественных заслуг была учреждена при Пироговском обществе врачей премия его имени за лучшие работы по организационным вопросам общественной медицины и статистики. Куркин ответил Чехову: «…поручение Ваше относительно взноса на премию Осипова я исполнил. Всего у нас собралось немного, 2 тыс. с чем-то, так что премия будет в большей степени выражаться в почетном характере признания заслуг, чем в материальных условиях. Похоронили Е. А. торжественно, в присутствии массы врачей из Москвы и соседних мест. Венков было весьма мало, вероятно, в силу сочувствия к нашему приглашению не тратиться на это. <…> Собственно говоря, Е. А. мы похоронили уже довольно давно. Когда он ушел с земской службы (1895 г.), он ушел в действительности от всего того, чем жил и чем интересовался раньше, и стал жить тем, чем почти не жил ранее, именно, интересами и заботами своей семьи и ее членов, в особенности молодых и подраставших. От общественного дела он довольно быстро и полно отстал, настолько, что нам уже становилось трудно беседовать с ним на относящиеся сюда темы, — и мы тоже отстали. Несколько дольше у него сохранилась связь с Пироговским обществом, но и та окончательно треснула уже более 2 лет т<ому> назад <…> Он сошел со сцены сразу, без каких бы то ни было уступок, напротив, он нанес этим удар своим противникам. Многие из молодежи у нас теперь даже не знают — кто такой Осипов, который умер. Зато ведь кому хоть раз пришлось иметь с ним дело в пору его работы, не забудут эту оригинальную и сильную духом личность, могучего борца за общественное дело и талантливого организатора».
В мае приеду. — Чехов приехал в Москву 3 мая, о чем известил Куркина 6 мая (см. письмо 4422).
4394. Ал. П. ЧЕХОВУ
9 апреля 1904 г.
Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 185.
Открытка.
Ответ на письмо Ал. П. Чехова от 5 апреля 1904 г.; Александр Павлович ответил 14 апреля (Письма Ал. Чехова, стр. 414–416).
…уцытель кланяется тебе и благодарит… — Александр Павлович обращался к брату с просьбой: «Окажи услугу. На углу Аутской и той улицы, которая ведет на кладбище, как раз против ворот того дома Чекалиной, где я жил, есть лавочка <…> В лавочке торгует старый грек с перевязанной мордой. Перешли этому греку прилагаемое письмо для передачи „уцытелю“ Харлампидису. В этом письме я советую Харлампидису держать экзамен и проваливаться в Ялте, а не в Питере. Несчастный уцытель, как мне сообщают, намерен на последние гроши ехать ко мне, в уверенности, что „папаса“, т. е. я, „все изделаить“! Вот уж, не хотел, смутил и сгубил я, многогрешный, несчастную грецескую душу!» (см. письмо 4409).
Жена моя Ольга писала, что ждет тебя. — В письме от 5 апреля 1904 г. (см. письмо 4386 и примечания* к нему).
…радуюсь, что тебе Шапошников так понравился. — О своем отъезде из Севастополя Александр Павлович писал: «Твой Шапошников, Антоша, — человек с рыжим китовым усом вместо человеческих усов — оказался сверхмилым и с первого же момента полез целоваться и изливать душу <…> Обещано было сделать все, до совсем ненужного включительно. Уйдя от него, я с облегчением вздохнул и отряхнулся от избытка ласк. За час до поезда сделал визит Махову <…> Был тоже зело обласкан <…> К отходу поезда на вокзал явились оба благодетеля проводить — как ты и предсказывал. Опять поцелуи <…> Милые люди! Но только бы радушия, ласки и китового уса поменьше».
4395. О. Л. КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ
10 апреля 1904 г.
Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма к Книппер, стр. 420–421.
Год устанавливается по почтовым штемпелям на конверте: Ялта. 11.4.04; С.-Петербург. 16 IV. 1904.
Ответ на письмо О. Л. Книппер от 5 апреля 1904 г.; Книппер ответила 16 апреля (ГБЛ; частично опубликованы: Книппер-Чехова, ч. 1, стр. 365–366 и 372–373).
С Машей ~ не говорил о Царицыне… — Отклик на замечание Книппер: «О Царицыне ты молчишь. Очевидно, ты раздумал или отговорила тебя Маша. Да и лучше, решай ты это с Машей, а то целым синклитом ничего не выйдет, и я напрасно вмешиваюсь; а ты только раздваиваешься, не знаешь, кого слушать. Я лучше буду держаться в стороне. Ты не один, я всегда забываю, не то что я. Ну, довольно об этом».
…виделся с Мартыновым… — 29 марта (см. письмо 4384).
…о котором ты писала… — 18 марта (см. примечания к письму 4377*).
Немирович и Алексеев в моей пьесе видят положительно не то, что я написал… — Впоследствии Вл. И. Немирович-Данченко признавал, что неудовлетворенность Чехова постановкой его пьесы на сцене Художественного театра имела под собой некоторые основания: «…тут был грех нашего театра — нечего закрывать глаза — было просто недопонимание Чехова, недопонимание его тонкого письма, недопонимание его необычайно нежных очертаний… Чехов оттачивал свой реализм до символа, а уловить эту нежную ткань произведения Чехова театру долго не удавалось; может быть, театр брал его слишком грубыми руками…» («„Вишневый сад“ в Московском Художественном театре». — Театральное наследие, т. 1, стр. 107). О расхождении Чехова с театром в понимании «Вишневого сада» см.: М. Строева. Чехов и Художественный театр. М., 1955, стр. 182–191; ее же. Режиссерские искания Станиславского. 1898–1917. М., 1973, стр. 129; Э. А. Полоцкая. «Вишневый сад». Жизнь во времени. — В кн.: «Литературные произведения в движении эпох». М., 1979, стр. 236–239.
…декорацию второго акта, такую ужасную… — Об отношении Чехова к декорациям В. А. Симова см. в кн.: М. Строева. Чехов и Художественный театр, стр. 192–194, а также вышеназванную статью Э. Полоцкой.
…Халютину, которая сменилась Адурской… — Роль Дуняши предназначалась С. В. Халютиной самим Чеховым (см. письмо 4224 в т. 11 Писем). Однако на репетициях и на премьере трактовка ею роли Дуняши не удовлетворила Чехова. А. Л. Вишневский сообщал Чехову 12 марта: «Кстати, в Петербурге будет играть горничную Адурская, т. к. Халютина должна вскорости родить…» (ГБЛ).
…не делающей решительно ничего из того, что у меня написано. — См. письмо 4224 и примечания к нему.
…в Ялте какая-то проезжая дрянь ставит «Вишневый сад». — В Ялту «Вишневый сад» привезла труппа В. К. Дарьяловой из Севастопольского городского театра. Е. П. Карпов вспоминал об этом спектакле: «…на улицах Ялты появились широковещательные афиши. Приезжая из Севастополя, труппа давала в ялтинском театре спектакль. Шел „Вишневый сад“ Чехова. На афишах крупным шрифтом было напечатано, что пьеса будет поставлена по образцу постановки Художественного театра, под наблюдением самого автора <…> Я взял билет и к восьми часам отправился в театр. Прошел час, полтора, спектакля не начинают. Публика ропщет. Какие-то закулисные кумушки распространяют слухи, что ждут автора. В публике — волнение. Около десяти часов, наконец, открыли занавес. Убогие, рваные декорации. Жалкая обстановка. Несколько венских стульев. Рыночный, очевидно взятый напрокат, новенький „платяной“ шкап. В окне — обсыпанная крупно нарезанной бумагой ветка, долженствующая изображать собой вишневый сад. Заурядная обстановка захолустного, провинциального театра.
Вся „постановка по образцу Художественного театра“ выразилась в том, что за сценой помощник режиссера во время хода пьесы не переставая свистал, каркал, куковал, трещал, квакал, пищал, заглушая птичьими и лягушачьими голосами слова актера. Не мог он только, как ни старался, заглушить суфлера, который буквально вылезал из будки, подавая артистам текст пьесы. Суфлер покрывал своим хриплым басом и голоса актеров, и пение птиц, и кваканье лягушек. Получалось что-то невероятно дикое. Актеры, плохо слыша суфлера, метались по сцене растерянные, оглушенные звуками „пробуждающейся природы“. Не зная ролей, они немилосердно перевирали текст, путались, делали нелепые паузы, якобы „переживали настроение“.
Актер, игравший Гаева, напоминал своим видом, костюмом приказчика из аптекарского магазина. Две артистки, изображавшие Раневскую и Аню, картавили, грассировали, шепелявили, проглатывали целые фразы, куда-то торопясь и снуя по сцене, как угорелые кошки.
Публика, наполнившая театр сверху донизу, видимо недоумевала. Из задних рядов порой слышались голоса: „Громче! Чего?.. Не слышно!.. Суфлер, не ори!.. Птица, тише!..“ и т. п. Мне было больно и стыдно за Чехова <…> Вскоре <…> я поехал в Аутку <…> Антон Павлович заговорил о спектакле.
— Мне передали, что вы были на „Вишневом саде“? — не глядя на меня, спросил Антон Павлович.