Была глубокая ночь. Перед командиром армейской группы стоял генерал Шредер, докладывал последние данные войсковой разведки.
— Этого не может быть, Шредер.
— Но это действительно так, господин генерал. Русские в самом деле перегруппировывают войска. Вот уже целые сутки они скрытно стягивают свои части с флангов к центру.
— Я не верю этому. Громов настойчив. Он не станет так быстро менять свой первоначальный замысел и переносить направление главного удара в другое место.
— Действия советского командующего вполне логичны, господин генерал. Он хотел обойти нас с флангов и потерпел неудачу. Мы в этих местах оказались сильнее его. За счет своего центра мы укрепили левое и правое крылья. А раз это так, почему бы Громову не нанести удар там, где мы теперь слабее? И потом, где гарантия, что красные намеревались свой главный удар нанести именно там, где мы думаем?
— То есть как?
— Очень просто. Они могли сделать вид, что основной удар наносят севернее и южнее Березовска, чтобы отвлечь наше внимание от центра.
— Нет, Шредер, тут что-то не так. Надо эти данные еще раз тщательно проверить.
— Хорошо, я распоряжусь. Но хотим мы или нет, а нам придется укрепить свой центр за счет флангов. Иначе русские могут застать нас врасплох.
— Ну, хорошо, перебросьте в центр резервный полк Гюнтера.
— Его сил будет недостаточно, господин генерал. Полк основательно потрепан в боях с русскими, действующими у нас в тылу. И потом не исключена возможность, что части красных, которым удалось прорваться сквозь кольцо окружения и уйти в леса, снова появятся на наших коммуникациях.
— «Удалось прорваться»… — скептически проворчал Мизенбах. — Гюнтер клялся мне, что не пройдет и суток, как он уничтожит этих русских.
— Им усиленно помогала советская авиация. Днем самолеты бомбили подразделения Гюнтера, а ночью сбрасывали своим людям боеприпасы.
— Допустим, это так. Но ведь у Гюнтера там, у этого проклятого перекрестка, были значительные силы. А у русских? У них в два раза меньше было солдат. Целых трое суток эти русские удерживали в своих руках дорогу, приковывали к себе и полк Гюнтера, и все то, что перебрасывалось из тылов армии к фронту, — с возмущением сказал Мизенбах и с недовольным видом спросил: — У вас все?
— Нет, господин генерал. Я еще раз настоятельно прошу вашего согласия на перемещение штаба корпуса из Березовска. В настоящее время мы находимся всего в каких-нибудь двенадцати километрах от переднего края противника. Это…
Мизенбах пристально и даже с каким-то притворным сожалением посмотрел на своего начальника штаба.
— Стареете, Шредер. Разве вы забыли основное правило, которого я придерживаюсь вот уже четверть века?
— Нет, господин генерал, ничего не забыл. Я хорошо помню, что вы предпочитаете находиться там, где сражаются вверенные вам войска. Но смею заметить, что это правило оправдывало себя тогда, когда мы двигались вперед. А теперь наши войска остановлены русскими, и уже не мы, а они перешли в наступление. Это, по-моему, в корне меняет положение дел.
— Пока фельдмаршал в Малоярославце, я не уйду из Березовска. Разве вы не знаете, что получена директива Гитлера? Фюрер приказал нашей армии не отступать ни на шаг. И мы выполним этот приказ.
Шредер, тяжело вздохнув, вышел из кабинета. Командир группы задумался. Его встревожили сообщения о том, что Громов перегруппировывает свои войска. «А что, если этот русский командующий и в самом деле решил изменить направление главного удара? А может, и не в центр. Может, вообще он свои основные силы прячет от меня и ждет удобного момента, чтобы обрушить всю их мощь там, где я совсем и не предполагаю?» Этот вопрос уже несколько дней, особенно после того как советские войска перешли в контрнаступление, волновал его. Он хотел выяснить, какими резервами располагает армия Громова. Зная это, он мог бы сделать вывод о дальнейших планах противника и. соответственно с этим строить свои планы.
— Господин генерал, по вашему вызову пришел полковник Берендт! — войдя в кабинет, доложил щупленький капитан в очках, новый адъютант генерала.
Мизенбах медленно повернул голову к двери.
— Что?..
— Полковник Берендт просит принять его.
— А, да. Пусть войдет.
Когда Берендт вошел в кабинет, Мизенбах спросил:
— Вы допрашивали эту русскую?..
— Допрашивал. Все меры принимал, какие только возможны в этих случаях. Ничего не помогает. Даже старик ополченец и тот молчит. Немало мне пришлось допрашивать за свою службу, но такого упорства, какое проявляют русские, я еще не встречал.
— Это на их языке называется выполнением своего долга, Берендт.
— Да, но…