Не хотела ли она выгородить, спасти кого-нибудь? Все же нет. Такое стремление можно было бы объяснить лишь каким-то очень глубоким чувством. Впрочем, она любила Эспинака.
Однако она знала что-то. что скрывала и защищала изо всех сил. Как заставить ее говорить?
Дойдя до этой мысли, Веннар сделал передышку. Он и так уже слишком много наконструировал вокруг ощущений и предположений, неубедительных и не имеющих никакой ценности.
То, что в официальном расследовании поставили точку, арестовав Брюшо, могло помешать ему копаться дальше в этом деле. Он был теперь слишком на виду, слишком хорошо известен и действующим лицам, и свидетелям, чтобы рассчитывать на проявление с их стороны неосторожности или доверительности.
Веннар вздохнул, он почувствовал себя не то чтобы обескураженным, но несчастным от того, что оказался в таком незавидном положении, таким безоружным. Он решил просить помощи в Париже у тех, кто его послал. Они достаточно хорошо знали его, чтобы поверить и пойти ему навстречу. Выполняя свою опасную работу, зная, что другие могут в любую минуту отказаться от них, они считают абсолютную солидарность между собой своим правилом и законом.
Один из них, быть может лучший, убит. Значит, убийца совершил покушение на них всех. Рано или поздно они сведут с ним счеты. До поры до времени за ним будет должок.
ЧАСТЬ II
Шпион в крепости
Глава I
Вечер, похожий на другие
Прошло две недели со дня убийства. Хотя Эспинака еще никем не заменили на должности командира подразделения, другие пустоты были заполнены. Жизнь в «Старом Фрице» пошла своим чередом — активная днем, вялая после службы.
Арест Брюшо, отъезд его жены и мадам Дюбуа — все это как бы явилось для батальона финалом драмы, которая завершилась столь же неожиданно, сколь внезапно разыгралась. Но такова сила воздействия свершившегося: если даже кто-то по-прежнему и с той же убежденностью считал, что капитан невиновен, то вслух говорили об этом уже меньше. В глубине души не один подумывал: «Это не мог быть никто другой, а значит…»
Все планировавшиеся вечеринки были отменены, собрания не посещались. Но уже снова громко смеялись, возвращаясь с мессы. Понемногу игра в бридж и ужины в кругу близких друзей возобновились. «Жить-то надо» — гласит народная мудрость.
В этот вечер жена капитана — нового командира четвертой роты мадам Ардан принимала у себя в доме офицеров — подчиненных своего мужа. Молодая чета и трое молодых офицеров пили кофе на террасе бывшей виллы супругов Брюшо и вели беседу о том о сем, лениво развалившись в шезлонгах. Опускалась ночь, неся с собой некоторую прохладу после жаркого, утомительного дня.
— Боже, как здесь хорошо! Какой прекрасный вечер! сказала молодая женщина.— В общем, я думаю, мне здесь понравится.
— Тем лучше! — порывисто воскликнул Капель, так что все тихо засмеялись. Я сказал что-нибудь не то? — игриво спросил молодой человек.
Что вы, что вы,— возразил Ардан.— Вы очень мило и горячо с заразительным жаром выразили и мои чувства, а также мое… облегчение. В самом деле, я беспокоился, как моя жена перенесет эту ссылку, ведь она никогда не покидала Парижа либо Рабата — разве только выезжая на отдых. А эта наша военная жизнь на Рейне даже отдаленно не напоминает о зимних видах спорта или времяпрепровождении на юге, к которым она привыкла.
— Мне не хотелось бы показаться вам махровым эгоистом,— сказал Легэн.— Но как только вы появились здесь, мадам, вы уж позвольте сказать мне это, жизнь здесь стала менее «повседневна», как выразился бы Лафорг[17].
Тайно, но с видимым удовольствием все трое устремили взоры на молодую женщину. Ее удивительное обаяние еще немного смущало их, но и притягивало. Они были знакомы с ней всего две недели. И тем не менее уже нашли в ней и партнершу по спорту, веселую и шумную, как будто с ними резвится на воле их молоденькая кузина; и очень важную, любезно-равнодушную с лагерными pecus[18] даму; и, наконец, очаровательную женщину, по вечерам своим волнующим контральто исполнявшую им нежные мелодии Форе; и даже «женщину-вамп», как утверждал Капель — к огромному возмущению обоих своих друзей.
Темнота потихоньку обволакивала сад, молча обступала террасу, усиливая атмосферу интимности. Все притихли.
Неожиданно для всех Кунц сказал:
— Здесь, в тиши нашего пристанища, мы с трудом можем представить себе, что где-то в этот момент сбились с ног канцелярии и парламенты, что на Унтер-ден-Линден[19] сейчас гремят военные марши, что английский совет министров заседает день и ночь, изыскивая предлог, как бы не пошевельнуть и пальцем, и что весь Париж молча собирается на Больших бульварах с транспарантами, сделанными из газет, настроенный весьма решительно.
— А вы слышали по радио последние новости из Австрии?-спросил Легэн.
— Да, Зальцбург и Линц в руках мятежников, и как будто случайно это именно округа, прилегающие к германской границе.
— Это значит, что не пройдет и двух недель, как может начаться война,— подтвердил Ардан спокойным и уверенным голосом.
Эти слова заставили лейтенантов привстать. Мадам Ардан сразу перестала для них существовать. Напряженные, взволнованные, они повернулись к своему старшему товарищу, к своему командиру. Его расслабившееся стройное тело атлета не шевельнулось: от него исходило ощущение силы и спокойного самообладания. Он затянулся дымком сигареты. Красный огонек на мгновение осветил его лицо с широкими скулами, крутой подбородок, большой задумчивый лоб, живые насмешливые глаза.
— И все же,— продолжил он,— лучше, если это произойдет сейчас, нежели потом. Поскольку мы уверены, что днем раньше, днем позже они все равно кинутся на нас, поэтому желательно, чтобы…
Мадам Ардан затрепетала: «Ах, замолчите!» Она вдруг осознала, что кричит. И, будто устыдившись, продолжила шутливым голосом:
— Что-то с вами не слишком весело, знаете ли. Отныне я запрещаю вам служебные разговоры в этом доме. Я поставлю в прихожей деревянную чашку. Каждый провинившийся всякий раз будет класть туда одно су — для моих бедных. Судить я буду строго. Пьер, вы можете пройти к кассе сейчас же, потому что уже пора идти в дом. Совсем стемнело.
— О мадам! — взмолился Капель.— Здесь так хорошо! Посидим еще немного, а? Ваш сад так благоухает.
— Я тут ни при чем. Этим вы обязаны бедной мадам Брюшо.
— Это верно. Несчастная с любовью ухаживала за своими цветами, а теперь не насладится ими.
[17] Жюль Лафорг (1860-1887) французский утонченный поэт-импрессионист, автор изысканных стихов («Жалобы») и сказок в прозе.
[18] Жеребцами (лат.).
[19] Большая центральная улица Берлина.