Я повернулась к садовым инструментам. Отсюда, от двери, мне было лучше видно, что хрустело под землей и палками... Это он, цветок папоротника. Близнец того, что лежит в моей сумке...
Снова обернув руку краем рубашки, я достала нераспечатанный пакет с веревкой Веревкина. Целиком искусственная, она красиво поблескивала сквозь пластик. «Змея» — назвали ее и Горик и Виталик. «Ну-ка, открой пакет! — словно говорила она. — И я докажу тебе, что мой блеск не случаен. Я не химическая, я натуральная. Я вся в чешуе. Все, что я делаю, я делаю ласково...»
«Иди ты знаешь куда! — ответила я. — Ласковая». И поморщилась. Все-таки это нехорошее место. Уже второй раз я ощущаю здесь присутствие всякой гадости. Здесь я бы не смогла открыть пакет. Это кажется мне немыслимым: я боюсь укуса!.. Наверное, просто устала...
Телефон в доме зазвонил снова. Теперь он был настойчивее: все время, пока я утрамбовывала пакет в разбухшей сумке, перекладывала там все, снова уминала, пока накрывала инструменты тряпками и совала коробки с фотографиями на место, он звонил и звонил, словно тот, кто набрал Еленин номер, потерял терпение и решил дозвониться во что бы то ни стало.
Я вышла из сарая, прижала дверь камнем на случай дождей, оглянулась на стеклянную стену дома. Она слабо дребезжала в такт звонкам. В ее зеркале отражалась я сама на фоне неопрятно разросшейся травы, решетчатой беседки и сосен вдалеке. «Вот как выглядят змееловы! — подумала я. — И даже не вздумай идти на этот звон!» Я погрозила пальцем собственному отражению в стекле... И — что сделаешь со своим характером! — двинулась ему навстречу. Мне показалось, телефонные звонки стали радостнее.
Пломба на двери была наклеена небрежно, но мое отраженное лицо, когда я ее отдирала, все равно было бледным от волнения.
Я вошла в дом.
В нем уже поселилось запустение. Кондиционеры давно не работали, и кислый запах наполнял прежде ароматные комнаты. Многие вещи были сдвинуты со своих мест, из комодов торчало белье, посуда в резном шкафчике собралась в углу и испуганно таращилась из-за приоткрытой дверцы. Помню, следователь простукивал все стенки: искал дополнительные сейфы с документами.
Телефон продолжал звонить. В пустом доме его звук был страшен. К тому же сгущались сумерки. Солнце исчезло за какие-то секунды, ушло за подлесок, сад прильнул к стеклу, всей своей темнотой вглядываясь в содержимое анфилад. Стараясь не думать о том, что Еленин кабинет примыкает к ванной, я двигалась навстречу телефонным звонкам и молилась о том, чтобы они дождались меня. Внезапно наступившая тишина в этом доме была бы еще страшнее.
— Але, — сказала я, не поднося трубку близко. Мне теперь все предметы здесь казались змеями, способными укусить.
— Господи! Наконец-то! — сказал Антон. — А то я уже начал волноваться.
Бывают такие ситуации... В старину о них писали: «комическое несоответствие», и, по теории, они должны смешить. Именно так: человек, разоривший не один десяток людей, преступник, разыскиваемый по нескольким статьям, в сумме дающим лет шестьдесят тюрьмы, муж женщины, которую повесили в собственной ванной, накачав предварительно наркотиками, парень, которого многие люди числят умершим, — он «уже начал волноваться»!
— И давно начал? — осипшим голосом спросила я.
— Не будем сейчас об этом! — строго сказал он. — Где Елена?
— А ты где?
— Слушай, ты наивная... наверное, добрая, да, добрая, но ты плохо знаешь жизнь... И я не обязан ни перед кем отчитываться. Я позвонил не для этого. Если Елена еще не отошла, то я не буду с ней говорить. Мне не нужны истерики, у меня много разных проблем... Нет, истерики мне не нужны. Тем более твои.
— Я и не собираюсь устраивать истерики.
— Ну, я неправильно выразился. Нравоучения, вот. Мораль. Мораль мне не надо читать, понимаешь? Ты наслушалась Елениных обвинений, я знаю. Что еще она может говорить обо мне? Только плохое! Вот имеет ли она для этого основания, это другой вопрос! Дом не продали, как я погляжу. Значит, все хорошо. Значит, мой расчет верный... Этот дом был нужен ей, ради нее содержался. Мне нужно совершенно другое... Это он выкупил его?
— Кто он?
— Ой, не надо делать твой обычный вид ничего не знающей дурочки! — (что и требовалось доказать: это был мой «обычный» вид в их глазах) — Возможно, ты и есть дурочка, но не в такой же степени, в самом деле? Ты работала с ее любовником в одной корпорации, кто он там у вас, шишка, да? Елена не пропадет, это я всегда знал! Так это он выкупил дом? Там большая сумма, конечно, но мне говорили, что он страшно богат...
— Нет, я бы не сказала. Он же обычный служащий...
— Ты это точно знаешь? — спросил Антон. По его голосу было понятно, что он не хочет знать правду. Он хочет думать, что Елена осталась при богатом любовнике. Что он, Антон, освободил ее. — Впрочем, что ты можешь знать! Тебе ничего не видно с твоего места. Там знаешь как воруют! У него, может быть, скромная зарплата, но ведь есть еще поборы с подчиненных, разные проверки, на которых зарабатываются основные деньги... Ты ничего не знаешь, даже не представляешь себе...
— Ты путаешь нашу корпорацию со своим банком.
— Не надо, я же просил! Все! Скажи себе честно: «Во мне говорит зависть. Я завидую Антону и Елене!» ...Где она?
— Она умерла, — сказала я. Честно, как он и хотел...
— Как умерла? — ошеломленно переспросил он.
— Покончила с собой. Повесилась. Нашла в сарае веревку и повесилась.
— Да ты что! — изумился он. — Вот дура! А чего?
— Чего?! — тут уже я изумилась. — Ты спрашиваешь о причинах? Может, у тебя есть какие-нибудь догадки? Не было ли у нее проблем в последнее время? Может, несчастная любовь? Ты близкий человек, ты должен знать.
— Истеричка... — сказал он. Непонятно было, к кому относились эти слова, ко мне или к ней. — То-то я дозвониться не могу!.. И давно?