— Вчера?
— Да.
— Так это и был ее важный разговор?
— Нет. Она туда ездила еще утром. Когда я позвонила, она уже оттуда вернулась.
— А зачем ездила?
— Все-таки хотела выяснить, кто и зачем поменял слова.
— Выяснила?
— Ей сказали, что они этого сделать не могли. Они вообще не видят ничего из того, что им приносят. Загоняют в компьютер, он там сам все цифрует. Но на этом этапе он просто не может что-либо менять... Я так поняла, они очень удивились одному только предположению, что такое возможно.
— Тем более странно, тебе не кажется?
— Наверное... Елена предложила им все проверить: сравнить две копии. Но они заявили, что во время введения в игру настоящая запись уничтожается. Они не могут существовать одновременно. Или та, или другая. Так записано в регламенте программы... Смотри, как ее это зацепило! Видимо, правда, там что-то поменяли.
— Или она специально заостряла на этом внимание...
— Диск ведь у вас остался? — помолчав, спросила Марианна.
— Да, — сказала я. Вернувшись с опознания, я спрятала его в своих вещах. Зачем? Не знаю...
— Будет настроение, посмотрим? — Она вздохнула. — Ну ладно. Ты меня успокоила. А то я боялась, что подвела тебя...
Подвела ли она меня? Думаю, Гергиев еще вчера узнал, что я знакома с Антоном. Ночное происшествие показало, что мы еще и близкие друзья: на опознании я присутствовала именно в этом качестве. Заодно он узнал, что мы друзья и с Микисом. Что же он выяснил из разговора с Марианной? То, что Микис был болтуном, что я заранее знала и о проверке (перед просмотром «Саваофа» Марианна утверждала, что говорила мне об этом еще два месяца назад, хотя я этого не помню) и о неприятностях Антона тоже.
На месте Гергиева я бы уже приехала, чтобы меня арестовать...
— К вам следователь, — сообщила мне секретарша по видеофону.
Сегодня следователь Гергиев был в светлом — эдакий плейбой в отпуске. Я машинально отметила, что костюм дорогой и часы дорогие. Взятки берет, не иначе. Все они такие в экономической полиции.
Кивнув ему, я сразу же пошла за звуконепроницаемую перегородку: там, собственно, и находится мой кабинет, но я демократична, сижу с подчиненными. Тот, кто придумал этот кабинет — полный идиот. Моих ребят нельзя оставлять без присмотра ни на минуту, и не потому, что они ругаются, а потому, что им нужно непрерывно давать ЦУ. Распоряжаясь о чем-либо, я автоматически, не задумываясь, чувствую, сколько времени понадобится на выполнение. Если требуется час, то ровно через час во мне срабатывает внутренний будильник и я начинаю строго смотреть на исполнителя, иногда сама не понимая, почему на него смотрю. Зато он понимает.
Поэтому наш отдел — в лидерах.
— Тяжелое у вас время, — сказал Гергиев, по-хозяйски усаживаясь в кресло. Он, видно, везде себя чувствует как дома. Еще бы, такой красавчик. — Я слышал, вы вчера были на опознании.
— Да, моя подруга покончила жизнь самоубийством.
— Это не факт... — Он поиграл носком ботинка. Модного и дорогого.
— Вам что-то известно?
— Я сегодня разговаривал с нашими сотрудниками из уголовной...
— Убийство?
— Как ни странно, определить это очень трудно.
Действительно странно. Уж где достигнуты выдающиеся результаты — так это в экспертизе. Определение убийцы по слюне, по чешуйке с локтя, по носовому платку, выброшенному двадцать лет назад, по сожженному в пепел окурку — любой невидимый след огненно горит не современных мониторах. А насильственная смерть отличается от естественной, как банан от колеса.
— С одной стороны, никаких следов насилия. Состав крови не похож на состав крови человека, переживающего стресс. Или переживавшего... Отчего-то же она в петлю полезла? Не от радости же? У самоубийц совершенно другие показатели. Правда, у убитых — тоже. Она как бы ни то ни се... Нашли в крови сильное успокоительное. Почему оно ее не успокоило? Надо обследовать всю кожу: если найдут посторонние прикосновения, то их будут анализировать. Но это быстро не сделаешь.
— Вы не знаете: выяснили, кто приходил к ней вечером? У нее была встреча... Кроме того, должен был прийти официант с ужином.