Битва за Донбасс. Миус-фронт. 1941–1943: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот теперь, потеряв его, не мог сдержать слез. Казалось, что я потерял самого дорогого и родного мне человека. Хотелось немедленно идти в бой, отомстить за его смерть.

Командир дивизии Дзусов, видя такое мое настроение, не скрывая, приказал командиру полка:

— В бой Бабака пока не пускать! Пусть уляжется боль. Бить немцев надо рассудком, а не нахлынувшими чувствами. Не то самому можно погибнуть…

Когда взволнованный и со слезами на глазах я жестко попрекал летчиков за то, что они не уберегли Караваева, ко мне подошел его друг по училищу Григорий Дольников. Выразив свое соболезнование, он сказал:

— А Валентин все думал, что ты к нему слишком уж придирчив. Иногда даже высказывал мысль, что ты, Ильич, им как летчиком недоволен. Правда, другие со стороны ему говорили: „Наоборот, тобой он очень дорожит и беспокоится о твоем благополучии. Запомни: с Бабаком будешь летать — не погибнешь!“ Ты и в самом деле слишком уж строгим был с ним. Эх, знал бы он твою душу…

Мне от этих слов еще больнее стало. Ведь я его не только ценил как летчика, а любил как родного брата. Радовался и его удивительной сообразительности в бою. Только, бывало, задумаю передать команду, а он уже ее выполняет, словно прочитал мои мысли…

Позже, обучая боевому мастерству других учеников, я старался быть более человечным, добрым, не скупился на теплые слова и душевное отношение…

Потом были еще потери. Причина их — все те же коварные действия немецких „охотников“. Тогда Дзусов решил проучить их, расправиться с ними.

— Немецкие „охотники“ — очень опытные летчики, но, будучи не в силах противодействовать нашей авиации, они и дальше будут стремиться наносить нам отдельные удары, используя внезапность. Надо подстроить им ловушку, из которой они бы уже не выбрались.

Для выполнения замысла командира в воздух была поднята группа наших истребителей из двух полков — нашего, сотого, и соседнего, шестнадцатого. Боевой порядок был очень разомкнут с таким расчетом, чтобы каждая пара находилась лишь в видимости соседней. Все пары эшелонировались по высоте, начиная с 800 метров и до 8–9 тысяч метров.

Во время полета в безоблачном небе стояла сильная дымка, из-за чего практическая видимость ограничивалась дальностью в четыре — шесть километров. Тактический замысел, разработанный на земле, „сработал“ удачно.

Немцы появились на высоте около четырех тысяч метров. Заметив пару наших самолетов, ринулись на нее в атаку с высоты. Но находившаяся выше пара Бориса Глинки, в свою очередь, атаковала их. Что ни предпринимали немцы — пробовали свечой взмывать вверх, бросаться в стороны или же уходить пикированием вниз к земле, — их везде встречали наши эшелонированные пары. Кончился бой тем, что оба немецких „охотника“ были расстреляны в воздухе, их самолеты врезались в землю недалеко один от другого, два костра пылали на земле.

Подобным образом расправились наши летчики еще с несколькими парами других „охотников“, отучив их от коварных приемов».

«Мы перелетели на площадку Октябрьское, чтобы быть ближе к нашим наступающим войскам и иметь больше времени для боевой работы.

К тому времени все попытки противника закрыть горловину прорыва у Саур-Могилы были отбиты. Наши войска подошли к железнодорожной линии Успенская — Амвросиевка, освободив эти населенные пункты. Район нашей деятельности расширялся. Мы заходили глубоко в тыл немецких войск (на запад и на юг) и на подходах встречали вражескую авиацию.

27 августа группой из шести самолетов мы вылетели для прикрытия наших войск. Придя в обусловленный район и не увидев воздушного противника, мы пошли на запад. Километрах в 40 от линии соприкосновения войск встретили группу Ю-87, направлявшуюся к фронту. Внезапными атаками мы сбили три бомбардировщика и вынудили остальных сбросить бомбы и повернуть назад.

После разгрома группы мы возвращались к переднему краю довольными: задание выполнили отлично. Поднялись до высоты 3000 м и были в двух-трех километрах от железнодорожной линии Ростов — Сталино, по которой проходил передний край.

Я следовал выше группы и южнее. Слева от меня шел Дольников. Вдруг — след трассы и звуки разрывов пушечных снарядов впереди самолета. Делаю рывок вправо и бросаю взгляд вверх — там отваливал немецкий истребитель!

А мой самолет горит. Внизу — занятая немцами территория. Повернул в направлении железной дороги. Пламя уже лижет стекла кабины. Надо прыгать! А ведь прыгать страшно. Но в кабине дальше находиться нельзя. Сбрасываю правую дверцу. Языки пламени затягиваются в кабину. Раскрыв привязные ремни, вываливаюсь на плоскость. Огнем обдает руки и лицо, волосы на голове — не отсоединенные в кабине наушники стянули с головы летный шлем.

Покинув самолет, попал в необычную тишину. И сразу вспомнил о необходимости дальнейших действий — раскрытии парашюта. Вспомнились рассказы о том, что в горячке боя и момента летчик не находит кольца вытяжного парашюта или что он отрывает кольцо вместе с карманчиком, и другие случаи. Взглянул спокойно на грудь слева — на плечевых ремнях парашюта на своем месте карманчик и в нем красное кольцо. Правая рука потянулась к нему. Но — нет! Еще рано! Может догнать падающий и вращающийся самолет.

Прошло несколько секунд и — рывок за кольцо! Над головой раздается шелест раскрывающегося спасительного шелка. Взгляд вниз — до железной дороги еще больше километра. Что делать? Надо применить скольжение в направлении наших позиций. Потянул за левую лямку. Парашютный купол прогнулся и заскользил влево. Но железная дорога приближается медленно. Тяну лямку больше, надеваю ее на левое колено. Полотнище купола почти сложилось. Высота катастрофически уменьшается. Но и железная дорога все ближе и ближе. Вот уже и деревья лесополосы, земляная насыпь, вторая лесополоса. Уже наши внизу!

Отпускаю лямку — и почти сразу же удар о землю: увлекшись скольжением, я не контролировал высоту, и получилось, что в момент полного натяжения купола мои ноги почти без надлежащей подготовки встретили землю. Жесткий удар передался на позвоночник с болью, а когда парашют потянул меня назад и я упал навзничь, при этом еще добавилась боль в нижней части позвоночника.

Ко мне подбежали солдаты-минометчики, на чьи позиции я приземлился.

И только теперь пришло какое-то осмысленное понимание случившегося и ощутил радость спасения от беды. Сердце и душа откликнулись теплым чувством огромной благодарности моей подруге Марии Васильевне за ее внимательность и аккуратность: ведь спасительный купол моего парашюта укладывали ее руки. И сработал он отлично!

К слову сказать, это был мой первый в жизни прыжок с парашютом (и как вышло в дальнейшем — и последний!). Нет, конечно, я ранее хорошо изучил теорию прыжка, правила пользования парашютом. Еще в 1939 году при обучении в Кременчугском аэроклубе узнал все о парашюте, даже укладывал его сам. Но прыгать с ним не пришлось. В 1941-м во время обучения в Армавирской военной школе пилотов мы тоже хорошо изучили парашют и теорию прыжка. А вот тренировочные прыжки не успели выполнить — после начала войны были досрочно выпущены из школы.

Подбежавшие гвардейцы-минометчики помогли мне отцепить парашют, санинструктор „угостил“ какими-то таблетками, смазал обожженные места на запястьях и шее, а потом их командирский „виллис“ увез меня на наш аэродром, в полк.

Все обошлось как нельзя лучше.

Из-за травмы позвоночника я вынужденно несколько дней не принимал участия в боевых вылетах. Сидел на радиостанции и слушал переговоры своих товарищей, выполнявших боевые задания. Оказывал помощь командами с земли при посадке групп, которые возвращались из боя.

30 августа наш уважаемый полковой врач Аббас-Али разрешил мне боевые вылеты…»

«Позади остались воздушные сражения на Кубани, равных которым не было за всю войну. Авиаторы 9-й гвардейской истребительной дивизии, которой командовал подполковник Ибрагим Дзусов, приобрели в них богатейший боевой опыт. Наверное, поэтому соединение решено было перевести в резерв Главного Командования.