Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кто-то потихоньку поддержал Матвея, потом подхватили у соседних костров, и вот уже громко разнеслось вокруг и достигло чужого берега:

Этой же ночью сторожевики углядели огненное зарево, занимающееся над Опаковом. Вскоре появились и первые беглецы. Они рассказали о нежданном приходе татар, начавших разорять городок и грабить жителей. Татарский предводитель царевич Муртаза будто бы допытывался о бродах через Угру и искал вожей для сопровождения. Утром татары появились на берегу. Увидев стоящих у брода русских, они стали кричать: «Дайте берега царевичу Муртазе, мы вас не тронем!» На что русские отвечали словами, не требующими перевода.

Семён приказал готовиться к бою. Щиты расставили выпуклым полукружьем, чтобы обезопаситься на случай того, если враг вздумает обойти заставу с боков. О его силах пока ещё не знали наверняка и посылать за подмогой посчитали преждевременным. Спустя некоторое время к броду спустился конный отряд. Татары разобрались по двое и неспешно двинулись вслед за двумя проводниками. Русские спокойно следили за переходом и, когда те достигли середины реки, открыли стрельбу из луков. Очень скоро из всего отряда остались лишь два проводника, которые заторопили коней, стремясь поскорее достигнуть русского берега. Им вдогон посыпались татарские стрелы. Один был сразу же сражён, другому, хотя и раненному, удалось добраться до щитов. Он рассказал, что к броду подошло много ордынцев и малочисленность русской заставы им ведома.

   — Что будем делать? — спросил Матвей.

   — То, для цего посланы, — ответил Семён. — Собирайся-ка к Холмскому, пущай подмогу шлёт, долго не продержимся.

Матвей заупрямился: я-де для боя ехал, а не для рассылов, людей только что на битву подвигал, а сам же сбегу.

   — Вот и беги, да пошибце. От тебя проку более выйдет, коли подмогу сюда приведёшь.

   — А ну как обойдут вас ордынцы стороной?

Семён покачал головой:

   — Не обойдут. Татарин и верно настырен, как Гуляй говаривал. Он ежели на пути стенку встренет, головой бить нацнет, покуда её не прошибёт или голова не отскоцит. Так цто приводи подмогу сюда.

Друзья обнялись на прощание.

Вскоре враг предпринял новую попытку переправиться, речной сход заполнили несколько сотен ордынцев. Теперь они хотели стремительным броском преодолеть брод и хоть малыми силами зацепиться за левый берег. Под звуки боевых барабанов лучники с прибрежного холма стали осыпать русских роем стрел, а всадники с криками пустили разгорячённых коней и вспенили воду. Брод оказался узким, многие были вытеснены с него и отчаянно барахтались на глубине, тем не менее кричащая лавина довольно быстро приближалась. Русские пушки зашипели и окутались чёрным дымом, выплюнув свои слабосильные заряды. Кое-какой урон они всё же нанесли, но ещё более губительным для врага оказался плотный дым, окутавший подступы к русской заставе. Вражеские лучники прекратили стрельбу, опасаясь поразить своих, зато русские действовали беспрепятственно. Совместными усилиями пушкарей и лучников удалось отогнать ордынцев и на этот раз.

Муртаза бесился. Лукомский обещал лёгкую победу, а он снова не может перейти речку. Кто-то из окружения осторожно предложил воспользоваться соседним бродом, но он гневно отверг предложение, как совсем недавно это сделал отец. Неужели бесстрашные воины его тумена отвернут от жалкой горстки русских? Муртаза послал людей вверх и вниз по реке, с тем чтобы они переправились и зашли с тыла. Русские могли только наблюдать за переправой, помешать ей они были не в силах. Единственное, что им оставалось, это замкнуть полукружье и оградиться щитами со всех сторон. Правда, этим ограждением они полностью отрезали себя от мира, но об отходе никто не помышлял.

Ордынцы начали новый приступ сразу со всех сторон. Наибольшую опасность представляли переправившиеся на левый берег: они шли рассыпным строем, малоуязвимым от слабых пушечных зарядов, а стремительность движения безопасила их от лучников, так что иные достигли самих щитов. Один щит удалось повалить, и ордынцы бросились в образовавшийся разрыв. Бой закипел внутри. Пушкари ловко действовали бердышами, не изменил своему «брательнику» лишь дед Гуляй. Он деловито поплёвывал на руки и с неизменным приговором: «Душу потешим, ордынца подтешим» — пускал свой топор в дело. Сжатые теснотою всадники не могли отразить сыпавшиеся на них со всех сторон удары и вскоре были перебиты. Застава, хоть и с трудом, выдержала и этот приступ.

Отошедшие на некоторое расстояние ордынцы вздумали применить свой обычный приём взятия деревянных крепостей и стали обстреливать щиты стрелами с накрученными на них тлеющими жгутами, пропитанными бараньим салом. Огненные стрелы со всех сторон забороздили небо, оставляя на нём дымные следы. Задымились и щиты, то тут, то там вспыхивал огонь, который с трудом удавалось гасить. Замерзшие после купания в ледяной воде татары с завистью смотрели на огонь и кричали, с трудом разжимая синие губы:

   — Тепло, урус? Жарить будем мало-мало! Байартай[69]!

Огонь занимался всё сильнее, к щитам уже нельзя было подступиться, и защитники начали потихоньку стягиваться к середине. Брод оказался открытым, татары безбоязненно переходили через реку, всё более и более скапливаясь на внешнем круге. Русские слышали их смех и довольные голоса. Ещё немного времени, щиты распадутся от огня, и жалкая кучка защитников будет сметена ордынцами. Куприян протиснулся к Семёну:

   — Дадь, дядь, не портил я зелья, нет на мне греха. Я только бочонки закатывал.

   — А знал?

Куприян кивнул.

   — Поцто сразу не сказал? — строго спросил Семён.

   — Князь не велел. Прости Христа ради.

Семён вздохнул:

   — Цево уж. Жил не по-людски, так помри как целовек...

Ратники во главе с Холмским шли галопом, торопить никого не приходилось. Всех призывно звал голос русских пушек, означающий, что застава ещё живёт. Оставалось совсем немного, когда пушки замолкли. Уже был виден чёрный дым, клубящийся над заставой, и вздымающийся к небесам огонь. Ратники тревожно вслушивались, не надеясь уловить шум битвы, но до них неожиданно донеслись согласные звуки. Ближе, ближе, и вот уже стало различаться знакомое:

Пение крепло и набирало мощь — живы, живы, родные. И тут оглушительный взрыв потряс округу, всё заволокло густым чёрным дымом. Защитники взорвали себя вместе с радостно ожидавшими их кончины врагами — для этого подошло и плохое зелье. А когда дым рассеялся, Муртаза увидел, что весь левый берег занят русскими ратниками, гневно потрясавшими оружием. Новых попыток переправиться он уже не делал.

В середине октября в Москву прибыли семьи мятежников, которые должны были послужить залогом честных намерений великокняжеских братьев. Заботы об их безопасности взял на себя сам митрополит. Княгинь сопровождали несколько бояр, но они являлись лишь почётными представителями. Всеми путевыми хлопотами и обустройством в осадном городе занимался Прон. Тягот в дороге случалось немало, всегда чего-нибудь не хватало, поневоле приходилось идти к Прону и, чтобы получить более сытный кусок или тёплое место, умерять родовую спесь. Ловкого проныру теперь только за глаза называли Прошкой, а при личном обращении не забывали и про отчество.

Однако самого Прона заведование личным княжеским обозом начало тяготить. Ему бы лететь сломя голову, выполняя чью-то высокую волю, делать то, чего никто не может, удивлять неправдоподобной расторопностью и залихватской похвальбой, а не слушать мерный скрип телесных колёс, при котором даже ложь выходит какой-то тусклой. Да и сам Андрей Большой оказался не таким уж большим. Он нанимался служить гордому властолюбцу, осмелившемуся противиться самому государю и намеревавшемуся занять московский престол. Ныне же гордец превратился в вечно чем-то недовольного неудачника, срывающего зло на своём ближнем окружении, а властолюбец смирился и возвращается назад, полный покорности и раскаяния. Невелика честь в таком господине! Прон всё чаще посматривал на великокняжеский дворец, что ж из того, что он государю тогда не показался? В пыточном подвале смотрится иначе, ему бы сейчас встретиться с ним. Взвешивать и рассчитывать Прон никогда не умел, за то и не преуспел в купеческом деле, его господином был Случай, и он затаённо ждал его.

Вскоре по приезде митрополит пригласил княгинь к себе, чтобы принять покаянные грамоты великокняжеских братьев и выслушать их просьбы. Княгини приказали Прону быть поближе — когда под рукой толковый помощник, просьбы звучат увереннее. Во владычном дворце им пришлось неожиданно задержаться: судя по громогласному вещанию, доносившемуся из его покоев, митрополит был занят. Накануне ростовский архиепископ, узнав о ведущихся с Ахматом переговорах, распалился неудержимым гневом и сел за очередное поучение. Он писал весь вечер и всю ночь, а утром, даже не перебеляя написанное, с красными, воспалёнными глазами ворвался к Геронтию и стал зачитывать обращение к великому князю.

— Ныне слышим, что басурманин Ахмат уже приближается и христианство губит, — доносилось из-за неплотно прикрытой двери, — а ты перед ним смиряешься и молишь о мире, посылаешь к нему, а он гневом дышит, твоего моления не слушает, хочет до конца разорить христианство. Не унывай, но возверзи на Господа печаль твою, и той тя пропитает. Дошёл до нас слух, что прежние твои развратники не перестают шептать тебе в ухо льстивые слова, советуют не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение волкам словесное стадо Христовых овец. Молюсь твоей державе, не слушай их советов!.. От какой славы в какое бесчестие сведут они твоё величество, когда народ тьмами погибнет, а церкви Божии разорятся и осквернятся. Кто каменносердечный не восплачется об этой погибели? Убойся же и ты, пастырь! Не от твоих ли рук взыщет Бог эту кровь? Не слушай, государь, этих людей, хотящих честь твою переложить в бесчестие и славу в бесславие, хотящих, чтобы ты сделался беглецом и назывался предателем христианским...

[69] Прощай! (монг.)