Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Не мельтеши, государю заниматься этим недосуг. Жди, когда призовут.

А вечером вызвал и приказал выехать в Псков с письмом к Шуйскому.

   — Государь требует вернуть ему пищальников и иных стрельцов, коих у нас великая недостача. С ними и возвернёшься...

Матвей горько вздохнул. Был бы на месте Белёвского князя, подумал бы про измену, а так пришлось утешить себя тем, что по его чину знать объяснений происходящему ему не полагалось.

Глава 12

НАКАНУНЕ

Ливонский пёс, зализав полученные весной раны, снова начал выползать из своего логова и тревожить соседа, делаясь всё нахальнее и кровожаднее. В погожий августовский день немцы приплыли озером к русскому берегу и стремительным наскоком напали на Кобылий городок. Занятые полевой страдою, мужики были рассеяны по окрестным угодьям, в городке оставался в основном «непротивный» народ: бабы, дети, старики. До боевого оружия дело не дошло; немцы подожгли дома и убогие городские укрепления, иссушенное временем дерево занялось быстро и поглотило без малого четыре тысячи душ. Пока псковичи готовили ответную укоризну, пришла весть о движении многотысячного ливонского войска во главе с самим магистром. Говорили, будто ливонцев поддерживают ревельцы, а всего у немцев не менее ста тысяч человек. Шуйский отрядил гонца в Москву с просьбой о помощи и начал готовить город к осаде. Тут-то и прибыл Матвей с письмом великого князя, требующего возвратить пушечных хитрецов. Князь-наместник схватился за голову: как можно ослаблять в такое время осадные силы и как можно преступить слово государя?

В сенях Троицкого собора собралась псковская господа. Шуйский с посадниками держались осторожно: за ослушание с них первый спрос. Зато остальные члены господы — старая чадь — стояли за то, чтобы пушкарей придержать до выяснения обстановки и получения ответного указа.

— Не ты ли клялся именем московского государя щитить землю Святой Троицы, а теперь на поругание её отдаёшь? — наседали они на князя-наместника.

Шуйский недовольно морщился — этим горлодёрам только дай повод, они всякое слово на свой лад переиначат. Опытный воевода и бесстрашный воин, он отличался крайней нерешительностью в наместнических делах и почитал своим долгом выполнять неукоснительно любой полученный сверху указ. Подобные превращения случаются нередко. В военном деле с воеводы гласный спрос за всякую промашку, но в случае успеха ему честь и слава. В мирное же время результаты наместнической деятельности не столь очевидны, там успех может делиться между вовсе непричастными к нему людьми, зато в неуспехе всегда виноватят тех, кто неугоден начальству. Вот и приходилось Шуйскому безопаситься на все случаи жизни.

   — Держава сильна, когда в ней приказы исполняются, — назидательно проговорил он. — В Москве ныне вся ваша судьба решается, потому как сердце державы, всего нашего тулова, значит.

   — Мы, конешно, цлены малые, — раздались голоса, — но если тулово без цленов, то зацем ему и сердце? Великий князь, на Москве сидя, не знат, поди, цто нам тут погубление выходит.

   — Хорошо, если выйдет, — не сдавался Шуйский, — а коли останемся вживе, кому отвечать за ослушание придётся? Молчите? То-то и оно...

Кто-то предложил обратиться за помощью к великокняжеским братьям, всё ещё ожидающим королевского слова в Великих Луках. Шуйский решительно воспротивился — не было-де указа с изменниками водить дела и вступать в переговоры.

   — Это тебе не было, — возражали псковичи, — а мы люди вольные, кого хотим, того к себе в князья и приглашаем. Не веришь, сходи на буевище и поспрошай.

За окнами, на буевище, где собиралось псковское вече, было людно и шумно. В час грозной опасности народ верил в свою силу и распрямлял плечи, в такое время его лучше не будоражить сомнениями в исконных вольностях.

   — Поспрошаем пушечьего мастера, — перевёл Шуйский разговор и послал за Семёном.

Тот вошёл, и в сенях стало тесно. На вопрос о том, сколь пушкарей можно отослать в Москву без большого урона для осадного сидения, пожал могучими плечами:

   — Нисколь... — потом послушал начавшуюся снова перепалку и добавил: — Да мы и сами добром не уедем, если только повяжете.

Это уж пахло прямым неповиновением, и Шуйский рассердился, он давно уже искал, на ком можно выместить раздражение. Послушал его ругань Семён и спокойно сказал:

   — Ты свою грозу для немца сбереги, он, слышно, уже к Изборску подступат, — и пошёл себе вон.

Сказанное походило на правду, иначе стал бы так дерзко вести себя смерд перед наилепшими мужами? И действительно, вслед за ним подоспела грамота порубежного воеводы, где говорилось: «Месяца августа 18 приидоша местер с Немцы и со всею землёю к Изборску городку ратью в велицей силе, со многим замышлением на дом святого Николы, хотяще взять его пушками...» Тут уж стало не до разговоров. Шуйский окунулся в осадные хлопоты, а господа снарядила посольство с дарами и отправила его к великокняжеским братьям с просьбой о выручке.

Матвей был рад встрече с другом. Сколь и куда бы ни шёл каждый, а пути их то и дело скрещивались. Матвей с восхищением осматривался вокруг, замечая, что псковичи даром времени не теряли. Семён отмалчивался — его хозяйский глаз видел много упущений и недоделок.

Псков к тому времени представлял собой первоклассную крепость. Её детинец — Кром — был воздвигнут у слияния рек Великой и Псковы, образующих естественные прикрытия с наиболее опасных, западного и северного, направлений. В глубине стрелки эти реки соединялись искусственным рвом — греблей, защищавшей Кром с других сторон. Прибрежные кручи были скованы панцирем из серого плиточного камня, который переходил в стены, возвышающиеся над зеркалом воды на десять — двенадцать саженей. Если бы враг, устрашённый шириною водных преград и высотою крепостных укреплений, задумал проникнуть в Кром с юга или востока, то ему пришлось бы преодолеть четыре оборонительных ряда: деревянную стену, окружающую Полонище, где жила основная часть горожан; каменную стену, отделяющую от Полонища Торг и княжий двор; Довмонтову стену, за которой находился Охабень, где жили посадники со своими приказными; и наконец, каменные перси, служащие границей самого Крома. Стены имели два ряда бойниц и боевые ходы, по которым перемещались защитники. Несколько могучих башен, называемых «кострами», обеспечивали перекрёстный огонь в разных направлениях. Самая мощная из них, построенная в том углу Крома, который выходил к стрелке, имела такие толстые стены, что пробить их не могли никакие пушки. Башня долго не имела названия, так и звалась в «куте Крома», пока оба слова не слились вместе.

Когда друзья подходили к дальнему углу, где оканчивались каменные стены крепости, Семён неожиданно разговорился.

Здесь, у башни Бурков костёр, стояла половина пушечного наряда москвичей, предназначавшаяся для защиты юго-западной части Полонища. Он с гордостью показывал другу вырытые у подножия крепостных стен глубокие земляные ходы, ведущие к пушкам подошвенного боя. В дополнение к обычному расположению пушек на земле они обеспечивали нижний ярус огня для уничтожения врага в непосредственной близости от крепости. Пушки Крома такой возможностью не обладали, их высокая установка создавала довольно широкую мёртвую зону и позволяла врагу копиться под стенами. Семён обнаружил этот недостаток ещё зимой, когда только приступил к осадным работам. Шуйский, однако, отмахнулся — нововведений он не любил, к тому же бойницы Кутекромы, выступающей из плоскости стен, позволяли вести огонь вдоль обоих берегов. Семён пробовал спорить, указывая на то, что из самой Кутекромы можно стрелять не ближе тридцати саженей и что форма её бойниц не пригодна для ведения пушечной стрельбы. Тут уж Шуйский рассердился по-настоящему.

   — Как же это мы доселе без тебя жили? — вскричал он. — Отцы с дедами тоже указок твоих не ждали, строили по своему разумению, и ничего — врага били и славу себе добыли!

   — Деды пушек не знали, — не сдавался Семён, — зато бойницы вовнутрь расширяли, цтоб самострел можно было повяртывать. А теперя бойницы надобно наружу ширить, инаце никакова обзора для пушек не будет...

Перед упрямой властью бессильны и самые разумные доводы. Затопал Шуйский ногами и прогнал с глаз долой строптивого пушкаря. С той поры ушёл Семён на дальний край крейости, где мог творить по своему разумению.

   — И ты отступился? — возмутился Матвей. — Бывало, при самом государе на царского посла руку поднимал, а ныне от княжеского наскока сробел.

   — Так цево, супротив ветра, сам знашь, не надуешься.