В 1993 году — когда Ельцин уже пообещал, что ляжет на рельсы, когда уже произошло всё, что произошло, когда уже ограбили, вынули счета, сбережения народа в этих банках, когда уже всё было ясно, когда Гайдар уже чмокал, а все остальные уже завывали по поводу советского прошлого на все голоса — граждане проголосовали за то, чтобы экономическая политика правительства Гайдара была тоже сохранена. Почему? Потому что они надеялись на то, что будет построен спасительный капитализм.
Потом они разуверились не в капитализме, а в Ельцине. И долго искали ему замену. Зюганов (который представлял собой такую записную альтернативу Борису Николаевичу и вообще всем ревнителям капитализма) никогда не осмелился говорить даже об изменении результатов приватизации, а не то что о том, что он построит государство на основе прежней формы собственности на орудия и средства производства, что он вернётся к общественным фондам потребления, ко всему прочему. Он даже близко об этом ничего не говорил.
Очень высокомерно и специфически вообще говорит об этом Чубайс: «Да, в 1996 году мы поняли, что Зюганов никаких результатов вообще не пересматривает, ни слова об этом не говорит. Ну, мы поняли, что он внутренне сломан».
В 1996 году выборы были специфические. Совсем не так сильно смутировавшие, как это кому-то теперь кажется, как об этом начинают говорить. Ну, специфические… И если бы — уверяю вас — если бы 80–90% граждан в 1996 году хотело бы, чтобы Ельцина любой ценой смели, то был бы Зюганов.
Но произошло другое. Были там использованы какие-то дополнительные административные возможности — не были… Они были использованы в размерах 10–12%, если это и было так. Пока что никто мне тут ничего не доказал. Но не более того. Примерно (я уже хуже к этому моменту понимал процесс) как-то так.
Никакого сокрушительного антиельцинизма не было.
Потом, когда поняли, что и с этим всё не так, схватились за Лебедя. Как за что? Как за возврат к сталинскому социализму? Я вас умоляю… Совсем иначе!
Потом схватились — за кого? За Путина Владимира Владимировича, которому были делегированы такие надежды, что дальше некуда. Какие надежды, на что? На то, что будет спасён капитализм, что всё дело в Ельцине, что сначала ему поверили, а потом оказалось, что он и пьяный, и такой, и другой, и пятый, и нехороший. Вот теперь, наконец, находится человек — спортивный, разумный, — который укрепит власть, стабилизирует ситуацию и т. д., и т. п. И будет у нас нормальный капитализм.
Каков же реальный объём надежд наших сограждан на то, что они не зря разменяли распад Советского Союза и всё, что они имели в советском обществе, на этот самый капитализм? Если они так зацепляются за всё, что связано всё-таки с возможностью его каким-то способом сохранить! Какой объём этих надежд остался до сих пор?!
Да, есть гигантский потенциал разочарования. Но это же смесь надежд и разочарования — одного и другого. Существует правящий класс, который так просто всё это не отдаст. Существует международная ситуация и всё прочее. И, конечно, если бы можно было нормальным способом этот капитализм превратить во что-то, совместимое с жизнью страны, то это и надо было бы делать.
Но мы живём в специфическом мире кривых зеркал. Мы живём в стране, которая вообще разорвана на отдельные социальные зоны. У нас нет общества в строгом смысле этого слова. Это социальные среды. В каждой из этих сред «свой произвол и свой закон» (помните, я читал Блока: «Над всей Европою дракон, разинув пасть, томится жаждой»). И в одной из этих сред, называемой «элита», всё мыслится совершенно не так. Там вообще есть представление о том, что всё в порядке. Что капитализм живёт и пахнет. Что его надо защищать и развивать. Что его не надо каким-то способом даже радикально перестраивать, что он и так уже хороший.
И когда я сказал: «Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека!», — то я вдруг увидел этого человека. Вот он, и все его видели. Это первый вице-премьер Российской Федерации Игорь Шувалов, который выступил с явно неэкономическими заявлениями, если верить «Коммерсанту» («Коммерсантъ», 17.03.2011), и стал полемизировать с господином Юргенсом.
Господин Юргенс говорит, что всё надо быстренько раздолбать с тем, чтобы создать что-то новое, а то иначе, понимаете ли, не вытанцовывается модернизация. А тогда Россия погибнет.
А Шувалов говорит, что ничего не надо раздалбливать, что надо всё медленно и спокойно во что-то превращать. Вот он пишет: «Россия 2020 — это Россия экономически мощная и комфортная для проживания». Для проживания кого? У нас сейчас 2011 год. Россия 2020 — это страна, комфортная для проживания кого? Откуда это слово «комфортная»? Мы в России с трудом разбираемся в качествах комфорта, особенно когда речь идёт о комфорте для 5% населения данной страны.
Во-первых, очень дискомфортно жить комфортно, если 95% живёт некомфортно. А во-вторых, у нас есть слово «счастье». А его страшно произносить. Потому что хочется говорить о комфорте. «Comfortable!» — так и рвётся изнутри.
Во-вторых, «экономически мощная» — в каком смысле? Господин Кудрин, который тоже выступил с политическими заявлениями и тоже является спасителем капитализма в России, в одном из своих заявлений, как я уже говорил (если правильно я его прочитал, пусть он меня поправит, я никогда не хочу напраслину возводить на людей), сказал, что в бюджете денег нет. Я не ослышался? Что в бюджете денег нет!.. Вообще нет!.. То есть их не хватает. За счёт этого мы будем возвращаться к ситуации Вашингтонского консенсуса, кто не умеет слышать до конца. То есть брать крупные заимствования. Мы их уже наращиваем, эти заимствования. А почему их нет? Вы мне можете объяснить, почему их нет?
Если бюджет свёрстывался при цене 40–50 долларов за баррель, а она переходит за сотню — цена на нефть, а также на все остальные энергоносители. Ну, так почему нет бюджета? Мы всё говорим: такой модерн, другой модерн, эти концепции… Почему бюджета нет? Ну, можно задать простой вопрос?
А потому его нет, что промышленность и всё остальное заваливаются. Натурально заваливаются. И все собранные средства нужны для того, чтобы затыкать дыры, обнажаемые этим завалом. Часть, конечно, разворовывается. «Красиво жить не запретишь». Комфортно, comfortable, я прошу прощения. Но, помимо этого, просто обнажаются всё новые и новые дыры, их надо затыкать этими средствами, собираемыми с избыточных цен на нефть. И уже этих избыточных цен не хватает! А почему не хватает? Потому что дыр становится всё больше. Идут трещины, обнажаются, зияют одна дыра за другой.
И это называется спасение капитализма? Вот эти все заклинания? Господин Шувалов тут пишет: «Если мы говорим про собственность и защиту институтов собственности, про судебную систему, про инфраструктуру, которая обеспечивает бизнес, про другие вопросы, то политики должны как раз называть эти ценности».
Почему инфраструктура и другие вопросы, инфраструктура, которая обеспечивает бизнес, называется ценностями? Это что за аксиология? Я года полтора занимался аксиологическими исследованиями — прото-аксиология в Древнем мире, классическим аксиологическим периодом, который кто-то начинает с Канта, кто с кого. Причём тут ценности?
Но если говорить о мироощущении, то в этой группе — мироощущение какой-то такой благодати. Она не слышит, как воют другие группы. Она не слышит, что собирается вокруг неё, как к ней относятся. Власть не понимает, что нельзя стать «президентом надежд» ни через 4 года президентства, ни, тем более, через 8-10. Что нужно как-то объясняться со своим обществом, и не на этом птичьем языке.
Соорудили самый глупый тип периферийного капитализма, поэтому он начал обваливаться. И когда даже другие страны стабилизировались, он валится дальше и дальше. Периферийного, беспомощного, заваливающегося капитализма — в момент, когда капитализм начал кончаться во всём мире и меняться на что-то другое, когда он теряет легитимацию. Заговорили о модернизации в тот момент, когда с модерном происходит что-то нехорошее. И так далее, и тому подобное.
Так что это за элита, которая всё это делает? Это элита, находящаяся в глубочайшем отрыве от широких общественных масс. Что делать с этой ситуацией? Противопоставить элите сами эти широкие массы? А массы ничего не могут. Они наголосовались, они нанадеялись. И теперь, когда они перейдут от надежды к разочарованиям, они всё это просто грохнут.
У нас отвратительное государство — гнилое, не просто коррумпированное, а криминальное по своей сути. У него есть масса сквернейших характеристик. Но оно есть. И единственное оправдание ему заключается в том, что в лоне всего этого, всей этой гадости, может — поверьте мне — может сформироваться что-то здоровое. Большие социальные общности, новые классы, новые крупные социальные группы. Внутри этой гадости существует общество, не больное до конца, не мёртвое.
Россия — очень живая страна. Очень живая. Она гораздо более живая страна, чем какая-нибудь, не знаю, Германия или Франция. И в ней возможно формирование новых больших социальных общностей. Но если государства завтра не будет, то эти общности не успеют сформироваться. Это как у матери в животе ребёнок, а сама-то она и пьёт, и делает ещё бог знает что, и больна… Но если она умрёт не через 2 года, а через 8 месяцев или 6, то ребёнок не родится. Ничего не будет. Будущего не будет.
Поэтому оправдание всему этому гниению не в том, что оно есть «вставание с колен» или что-нибудь ещё… Оно отвратительно. Всё это сползание, гниение — отвратительно. Но если альтернатива ему — быстрое обрушение, то пусть оно лучше погниёт. И в этом смысле, конечно, не высокая литература здесь пригодна, а всем знакомый фильм «Белое солнце пустыни», в котором Сухова спрашивает один из представителей «бригады» (как сейчас бы сказали) Абдуллы: «Ты как хочешь — умереть сразу или помучиться?» Он говорит: «Лучше помучиться».
Лучше погнить, чем вот так сразу рухнуть. И когда я в 2008 году стал понимать, что это всё пахнет новым быстрым обрушением… то лучше погнить. Но «лучше погнить» — это не значит, что надо гнить. Надо взмывать… И никто об этом не говорит. Ни Шувалов, ни Юргенс. Просто Юргенс, который говорит про свою демократизацию, модернизацию, «без которой нам не жить», — говорит это на языке перестройки, которая обрушит всё это в два года. А всё, что говорит Шувалов, — это язык гниения.
Нету раскола на национальный капитал и на капитал антинациональный. Есть скромная полемика между людьми, пришедшими на юбилей Гайдара. Между Институтом переходного периода Гайдара и Институтом Юргенса. Ничего больше нет. Это всё «девочки надёжные, проверенные, большевички с 17-го года». Это всё одна примерно компания. Это победившая группа либералов, часть из которых хочет, чтобы всё шло медленно (вот так вот гнило), а часть из которых говорит, что неплохо бы и обрушить.
А у них есть противники, которые вообще говорят о том, что желательно, чтобы элиту экспортировали из других стран. И это говорится всерьёз. И называется это националистической оппозицией. Понимаете? Вот рельеф! Вот реальная карта, которая лежит на столе. И всему этому надо дать бой.
Соответственно, мы начинаем (и продолжаем) разговор о своём проекте, проекте «Модерн» и всём прочем. Зачем нужен этот разговор? Зачем нужен вообще этот разговор о модерне и его альтернативах? (При том что, вообще-то говоря, такой разговор есть удел небольших философских групп в сколь-нибудь нормальной социально-политической ситуации.) А затем он нужен, что ситуация не нормальная, а совершенно другая. То есть такая ненормальная, что дальше некуда.