свой моцион.
- Скучно мне с ними, - вслед им вздохнул Илья.
- С кем? - не сразу врубился я.
- С бабами.
- А-а... и давно уже стало скучно?
- Как раз с тех пор! - отшутился он, мы расхохотались.
- Шмендрик ты, мин херц, - отсмеявшись, сказал я.- Все наши старушки о тебе лишь и
печалятся!
- Не все,- прищурился он. - Я знаю двоих, что давно уж держат на прицеле именно тебя!
- Я бэ-у третьей категории, подлежащее списанию. Точка. Но ты-то, похоже, еще в строю, а?
Он загадочно усмехнулся и не ответил.
Скучно ему, видите ли. А треплется с ними по полдня, и ничего, жив. Мне же наших милых
дам хватает максимум на полчаса, затем нахожу повод потихоньку испариться, уползти в
свою раковину, к своим книгам и шахматам.
И вдруг Илью как подменили, целыми неделями стал пропадать, мы виделись все реже. А
началось все это с того, что начальство нашего комьюнити предложило желающим
экскурсию в какой-то музей Манхэттена, даже выделило небольшой автобус. Желающих
набралось человек 15.
И вот едем мы обратно, публика наша судачит обо все на свете, кроме того, что видели в
музее, а все на свете это о том, что на Брайтоне все дешевле, чем у нас, а Манхэттене цены и
не подступись, а в Киеве Тимошенко мутит воду, а в сто двадцать пятом доме старик-
итальянец с шестнадцатого этажа провонял весь коридор, хоть полицию вызывай...
Мы с Ильей забрались на самые задние места, сидим спорим о музейной экспозиции, незаметно прешли на поэзию. Он что-то пытался мне втолковать о Сосноре, к коему я
абсолютно равнодушен, еще о каких-то незнакомых мне поэтах, о том, что нельзя отрываться
от своих истоков. А я ему в ответ Левитанского:
Нельзя возвращаться, нельзя возвращаться на круги.
Зачем нам тот город, встаающий за клубами пыли,
Тот город, те годы, в которых мы юными были?
Перед нами сидели четыре бабушки, и вдруг я заметил, что одна, рыжая - крашеная, конечно
- вполоборота к нам, вслушивается в наш спор. Я остановился, и она тут же продолжила: Над этой дорогой трубили походные трубы,