Немезида: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В конце концов медики перевезли мистера Кантора в Институт сестры Кении в Филадельфию, где в те летние дни эпидемия достигла почти таких же масштабов, как в Ньюарке, и больничные палаты были настолько переполнены, что ему чудом досталась койка. Там лечение горячими обертываниями продолжилось, и там его подвергали болезненной процедуре растягивания сократившихся мышц рук, ног и перекрученной параличом спины: нужно было снова научить их работать. Реабилитация в Институте сестры Кении продлилась четырнадцать месяцев — в результате у него мало-помалу полностью восстановилось владение правой рукой и частично — мышцами ног, но нижний отдел позвоночника у него остался перекрученным, что несколько лет спустя пришлось исправлять хирургически: спондилодезом с пересадкой кости и с фиксацией позвонков металлическими стержнями. После операции он полгода пролежал на спине в гипсе — шесть месяцев, когда за ним день и ночь ухаживала бабушка. Он был в Институте сестры Кении в апреле сорок пятого, когда неожиданно умер президент Рузвельт и страна погрузилась в траур. Он был там и в мае, когда капитулировала Германия, и в августе, когда на Хиросиму и Нагасаки были сброшены атомные бомбы, после чего, всего несколько дней спустя, Япония запросила мира. Вторая мировая война была окончена, его друг Дэйв вскоре должен был целым и невредимым вернуться домой из Европы, Америка ликовала — а он по-прежнему лежал в больнице, искалеченный и обезображенный.

В Институте сестры Кении он оказался одним из немногих пациентов, не прикованных к постели. Через несколько недель после начала лечения он смог передвигаться в инвалидном кресле, и он продолжал пользоваться им, вернувшись в Ньюарк. Там он лечился амбулаторно и со временем полностью восстановил мышечные функции правой ноги. Счета были астрономические — тысячи и тысячи долларов, но все расходы покрыли Институт сестры Кении и "Марш десятицентовиков".

Он так и не вернулся ни к преподаванию физкультуры в школе на Чанселлор-авеню, ни к работе на спортплощадке, и не осуществилась его мечта стать тренером по легкой атлетике в Уикуэйикской старшей. Он покинул систему образования навсегда и после двух неудачных попыток начать все сызнова (сперва устроился продавцом в продуктовую лавку на Эйвон-авеню, которая раньше принадлежала его деду, затем, не найдя из-за увечья ничего иного, стал оператором на бензозаправочной станции на Спрингфилд-авеню, где он резко отличался от работавших там грубоватых парней, а клиенты порой называли его Колченогим) сдал экзамен на госслужащего. Получив высокие баллы и будучи выпускником колледжа, он нашел себе сидячую работу на почте в центре города, и государственной зарплаты ему хватало, чтобы жить самому и содержать бабушку.

Я случайно встретился с ним в семьдесят первом году, когда уже немало лет прошло с тех пор, как я окончил архитектурное училище и открыл собственный офис чуть наискосок от ньюаркского почтамта. Мы, может быть, сотню раз проходили по Брод-стрит мимо друг друга, прежде чем я наконец его узнал.

Я был одним из тех ребят со спортплощадки на Чанселлор-авеню, что летом сорок четвертого заболели полио. После больницы я целый год был прикован к инвалидному креслу, но потом, в результате долгой реабилитации, начал передвигаться, как и сейчас, с помощью костыля и палки, с фиксаторами на ногах. Лет за десять до нашей встречи, поработав учеником в одной ньюаркской архитектурной фирме, я начал собственное дело. Вместе с инженером-механиком — он в детстве тоже перенес полио — мы открыли консультационно-подрядную фирму, которая специализируется на модификации жилья для инвалидов, передвигающихся в кресле. Выполняем и крупные заказы на пристройку к домам дополнительных комнат, и мелкие: например, монтируем поручни, опускаем перекладины для вешалок в стенных шкафах и электрические выключатели. Проектируем и устанавливаем пандусы и лифты для инвалидных кресел, расширяем дверные проемы, модифицируем ванные, спальни, кухни — словом, много чего делаем для облегчения жизни людей, вынужденных, как мой партнер, ездить в кресле. Некоторым нужно существенное и недешевое переустройство жилища, но мы делаем все, чтобы уложиться в смету и оставаться в рамках умеренных цен, гарантируя качество работы, — все это вместе и обеспечило нам успех. Плюс удача с временем и местом: на весь густонаселенный север Нью — Джерси мы одни предоставляли такие услуги, когда особым нуждам инвалидов начали уделять серьезное внимание.

Кому-то везет, а кому-то и нет. Любая биография — это игра случайностей, и, начиная с зачатия, тирания случая определяет все. Случай — вот что, я думаю, имел в виду мистер Кантор, хуля то, что он называл Богом.

Мистер Кантор остался с высохшей левой рукой и бесполезной левой кистью, а из-за поражения мышц левой икры он припадал на ногу во время ходьбы. В последние годы нога стала заметно слабеть и в ней начались сильные боли, которых не было без малого тридцать лет после реабилитации. Пройдя медицинское обследование и посетив пару раз магазин протезов, он стал носить под брючиной фиксатор на всю левую ногу. От болей это мало помогало, но, наряду с палкой, позволяло держать равновесие и сохранять уверенность при ходьбе. Однако, если дальше станет хуже, если возникнет так называемый постполиомиелитный синдром, как это у переболевших полио часто бывает в пожилом возрасте, не исключено, сказал он, что вскоре придется опять ездить в кресле.

Итак, мы встретились однажды в весенний полдень семьдесят первого года на многолюдной Брод-стрит на полпути между моим и его местом работы. Я его узнал, несмотря на маскирующие усы и на то, что его черные некогда волосы уже не были подстрижены по-военному, а поднимались над головой белыми зарослями (усы тоже были седые). И, разумеется, в помине не было той спортивной косолапой походки. Отчетливые в прошлом лицевые плоскости расплылись из-за веса, который он набрал, и он производил далеко не то сильное впечатление, что в былые времена, когда его голова, обтянутая смуглой кожей, казалась вышедшей из-под станка, сработанной по лекалам, требовавшим самой строгой прямолинейности. Тогда это была голова молодого человека, без смущения утверждающего себя. Теперь то первоначальное лицо было погребено под другим, более пухлым лицом — такое люди нередко видят, когда с грустным смирением смотрят в зеркало на свое стареющее "я". Ни следа не осталось от того компактно сложенного, мускулистого атлета: мускулы растаяли, компактность потучнела. Он был теперь дородным, и только.

Мне в том году исполнилось тридцать девять, я невысок, тоже полный, ношу бороду, и уже тогда я мало чем походил на хрупкого мальчика, каким был. Однажды, идя по улице, я понял, кого вижу, и так взволновался, что закричал ему вслед: — Мистер Кантор! Мистер Кантор! Я Арнольд Месников. Со спортплощадки на Чанселлор-авеню! Алан Майклз был моим лучшим другом. Мы в школе сидели рядом.

Хотя я никогда не забывал Алана, я много лет не произносил вслух имени этого мальчика, умершего в те годы, когда список величайших угроз человечеству выглядел так: война, атомная бомба, полиомиелит.

После этой первой эмоциональной встречи на улице мы стали раз в неделю вместе проводить перерыв на ланч в закусочной поблизости, и там-то я и услышал его историю. Я оказался первым, кому он рассказал ее всю от начала до конца; становясь с каждой неделей все более откровенным, он, думаю, не утаил от меня ничего важного. Я слушал внимательно, как только мог, стараясь ничего не упустить из того, что лежало у него на душе большую часть жизни и для чего он теперь подыскивал слова. Давать выход тому, что вскоре полилось из него неостановимо, неподконтрольно, не было ему, казалось, ни приятно, ни неприятно: не облегчение, не лечение, а, скорее, печальный визит изгнанника на безвозвратно утраченную родину, в любимые края юности, ставшие ареной его краха. Тогда — на пришкольной площадке — мы с ним не были особенно близки: я был неважным спортсменом, застенчивым, тихим мальчиком хрупкого сложения. Но то, что я был среди ребят, приходивших тем ужасным летом к нему на спортплощадку, и что я был лучшим другом его тогдашнего любимца, и что я, подобно Алану и ему самому, заболел полио, — все это вызвало его на безжалостную к самому себе откровенность, временами поражавшую меня — слушателя, которого он взрослым до нашей недавней встречи не знал и который сейчас внушал ему такое же доверие, какое мы, мальчики, некогда испытывали к нему.

В целом он, говоря о том, о чем молчал долгие годы, производил впечатление безнадежного неудачника: мало того, что болезнь искалечила его физически, его еще и деморализовал неослабевающий стыд. Он был диаметрально противоположен президенту Рузвельту, который стал для страны эталоном человека, перенесшего полио: недуг привел Бакки не к триумфальной победе, а к поражению. Паралич и все его последствия непоправимо подорвали его мужскую уверенность в себе, и он напрочь отгородился от этой стороны жизни. По существу, Бакки стал считать себя бесполым, этаким "холостым патроном" — тяжелая самооценка для молодого человека, ставшего взрослым в эпоху общенациональных страданий и борьбы, когда в мужчине прежде всего хотели видеть мужчину, несгибаемого защитника родины и домашнего очага. Услышав от меня, что я женат и у меня двое детей, он заметил, что после паралича у него никогда не хватало пороху начать встречаться с кем-либо, не говоря уже о женитьбе. Свою высохшую руку и высохшую ногу он никому не мог показать, кроме врача и бабушки, когда она была жива. Каждое воскресенье она неукоснительно приезжала к нему на поезде из Ньюарка все четырнадцать месяцев, что он лежал в Институте сестры Кении. Когда он выписался, она самоотверженно ухаживала за ним, несмотря на боли в груди, которые оказались симптомом серьезной сердечной болезни.

Теперь ее уже давно не было на свете, но, пока его часть города не оказалась в гуще ньюаркских волнений шестьдесят седьмого года, когда дом на его улице был сожжен дотла и с ближайшей крыши велась стрельба, он так и жил все в той же маленькой съемной квартирке в двенадцатиквартирном доме без лифта на Баркли-стрит близ Эйвон-авеню. Ему надо было подниматься к себе по наружной лестнице (по которой он когда-то любил прыгать через три ступеньки), и он с большим трудом летом и зимой, как бы ни было порой скользко от намерзшего льда, взбирался на третий этаж — в квартиру, где в прошлом любовь к нему бабушки не имела границ и где ее неизменно добрый, матерински-ласковый голос легче всего было вспоминать. Хотя — и даже поскольку — в его жизни не осталось никого из тех, с кем его в былые годы связывала любовь, перед его внутренним взором легко и зачастую непроизвольно, особенно когда он поднимался после рабочего дня по этим ступеням, возникал отчетливый образ бабушки, вставшей на колени, чтобы оттереть лестницу жесткой щеткой, которую она окунала в ведро с мыльной водой, или стряпающей на угольной плите еду для их маленького семейства. Это был максимум душевной связи с женщинами, какая у него сохранялась.

И ни разу, ни разу с июля сорок четвертого, когда он уехал в лагерь Индиан-Хилл, он не возвращался в Уикуэйик, не приходил ни в спортзал школы на Чанселлор-авеню, где он преподавал, ни на школьную спортплощадку.

— Почему? — спросил я.

— А зачем мне было приходить? Я был "тифозной Мэри"[5] этой площадки. Я принес туда полио. И в Индиан-Хилл тоже.

Его твердое представление о том, какую роль он сыграл во время вспышки инфекции, поразило меня. Я никак не мог ожидать такой суровости к себе.

— Почему вы так думаете? Доказательств нет, да их и быть не может.

— Потому что нет и не может быть доказательств противного, — ответил он, не глядя на меня, как он почти всегда разговаривал во время наших встреч за ланчем: смотрел либо куда — то вдаль мимо моего лица, либо в свою тарелку Судя по всему, не хотел, чтобы я — и, вероятно, кто-либо вообще — испытующе вглядывался ему в глаза.

— Вы переболели полио, — сказал я. — Переболели, как я и все остальные, кому не повезло — кто заразился за одиннадцать лет до изобретения вакцины. Феноменальный прогресс медицины в двадцатом веке оказался недостаточно быстрым для нас. Теперь дети проводят лето беззаботно и радостно, как и следует. Страх перед полио исчез совершенно. Никто больше не беззащитен перед ним, как были мы. А если вернуться к вашему случаю, скорее уж вы заразились от Дональда Каплоу, чем он от вас.

— А Шейла, одна из двойняшек Стайнбергов, — от кого она тогда заразилась? Нет, послушайте, поздно все это перепахивать, — сказал он вопреки логике, перепахав в наших разговорах если не все, то многое. — Что сделано, то сделано. Что я совершил, то совершил. Чего у меня нет, без того я обхожусь.

— Но даже если предположить, что вы были носителем, — вы были ничего не подозревающим носителем. Напрасно вы все эти годы казнили себя, презирали себя за то, в чем не виноваты! Слишком, слишком жестокий приговор.

Наступила пауза, во время которой он изучал нечто отдаленное за моей головой и чуть сбоку, — наверняка там маячил сорок четвертый год.

— Что меня больше всего занимало все эти годы, — сказал он, — это Марсия Стайнберг, если хотите знать. Я многое от себя отсёк, но с ней это не получилось. Столько лет прошло, и все равно иногда мне кажется, что я вижу ее на улице.

— Двадцатидвухлетнюю?

Он кивнул и, видимо, решив быть откровенным до конца, добавил:

— По воскресеньям мне совершенно не хочется о ней думать, но тогда-то эти мысли и появляются. И никак не выходит их отогнать.

Есть люди, которых забываешь, едва повернешься к ним спиной, но у Бакки с Марсией оказалось совсем по-другому. Память о Марсии была стойкой.

Он сунул невысохшую руку в карман пиджака, достал конверт и подал мне. Это было письмо, адресованное Юджину Кантору на Баркли-стрит, 17, с почтовым штемпелем: Страудсберг, 2 июля 1944 года.

— Выньте, прочтите, — сказал он. — Раз уж я принес, можете посмотреть. Я это получил, когда она была в лагере всего несколько дней.

[5] "Тифозная Мэри" — прозвище американки Мэри Маллон (1869–1938), которая, будучи сама здоровой, оказалась носительницей брюшного тифа и заразила десятки человек.