Немезида: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я и теперь в безопасности, Марсия.

— Ничего подобного!

— Я не могу уйти с этой работы. Это мой первый год. Взять и бросить сейчас всех своих ребят? Я так не могу. Я им нужней, чем когда — либо. Нет, я должен оставаться.

— Бакки, милый, ты прекрасный, ответственный педагог, но это не значит, что ты незаменим как летний заведующий спортплощадкой. Ты не подумал, что ты мне нужней, чем когда — либо? Я так тебя люблю, я так по тебе скучаю. Меня в ужас приводит мысль, что с тобой может что-нибудь случиться. Зачем ты рискуешь, зачем ставишь под удар наше будущее?

— Твой отец постоянно имеет дело с больными людьми. Он каждый день рискует своим здоровьем. Ты о нем так же беспокоишься?

— Этим летом? Конечно. Слава богу, что мои сестры здесь, в лагере, со мной. Да, я беспокоюсь о папе, о маме и обо всех, кого я люблю.

— Представь себе, что твой папа взял бы и бросил всех своих пациентов из-за эпидемии полио. Как бы ты к этому отнеслась?

— Мой папа врач. Он сам выбрал эту профессию. Иметь дело с больными людьми — его работа. Но не твоя. Твоя работа — иметь дело со здоровыми, с детьми, которые хорошо себя чувствуют, могут бегать, играть, веселиться. Ты будешь здесь великолепным водным инструктором. Все будут от тебя в восторге. Ты отличный пловец, отличный ныряльщик и отличный педагог. Боже мой, Бакки, такая возможность выпадает раз в жизни! И мы с тобой, — она понизила голос, — сможем тут уединяться. На озере есть остров. Вечером, после отбоя, мы будем плавать туда на каноэ. Уже не надо будет из-за твоей бабушки волноваться, из-за моих родителей или из-за сестер, как бы не подглядели. Мы наконец-то, наконец-то будем вместе одни.

Он сможет снять с нее всю одежду, подумал он, и увидеть ее совсем обнаженной. Они будут одни, обнаженные, на темном острове. Не боясь, что кто-нибудь их потревожит, он сможет там ласкать ее так неспешно и страстно, как ему хочется. И там не будет никаких Копферманов. Никаких миссис Копферман с их истериками, обвиняющих его в том, что из — за него их дети заболели полио. И у него пройдет там ненависть к Богу, которая смущала его, вызывала смятение чувств, — ненависть, из-за которой ему было очень не по себе. На этом острове он сможет освободиться от всего, что ему становится трудней и трудней переносить.

— Я не могу оставить бабушку, — сказал мистер Кантор. — Как она будет носить продукты по трем маршам лестницы? У нее от этих подъемов с полными сумками боли в груди.

Мне надо с ней быть. Стирка, прачечная, покупки. Кто без меня о ней позаботится?

— Ты можешь на остаток лета поручить ее Эйнеманам. Они будут ей продукты покупать. Постирают ее бельишко, сколько его там. Они только рады будут помочь. Ведь она им помогает — сидит с их ребенком. Они без ума от нее.

— Эйнеманы замечательные соседи, но это не их обязанность. Это моя обязанность. Я не могу уехать из Ньюарка.

— Что мне сказать мистеру Бломбаку?

— Скажи, что я благодарен за предложение, но из Ньюарка сейчас, в такое время, уехать не могу.

— Я ничего ему говорить не буду, — сказала Марсия. — Я подожду. День можешь поразмыслить. Завтра вечером позвоню опять. Бакки, никаким уклонением от долга тут и не пахнет. В том, чтобы уехать сейчас из Ньюарка, нет никакого малодушия. Я знаю тебя. Я понимаю, что у тебя в мыслях. Но ты и так очень-очень храбрый, золотой мой. У меня коленки подгибаются, когда я думаю, до чего ты храбрый. Если ты приедешь в Индиан-Хилл, ты просто начнешь так же добросовестно работать на новом участке. И вдобавок ты еще один долг исполнишь — долг перед самим собой: быть счастливым. Бакки, перед лицом опасности это просто благоразумно, это здравый смысл!

— Нет, я не передумаю. Я хочу быть с тобой, я каждый день по тебе тоскую, но уехать отсюда сейчас у меня нет никакой возможности.

— Но ты о собственном благополучии тоже должен заботиться! Подумай до завтра, золотой мой, очень тебя прошу: подумай.

Как раз с Эйнеманами его бабушка и сидела в тот вечер внизу — и еще с Фишерами. У Фишеров — электрика и его жены, которым было под пятьдесят, — восемнадцатилетний сын служил в морской пехоте и сейчас ждал отправки из Калифорнии к тихоокеанским островам, а дочь работала продавщицей в том самом универмаге в центре Ньюарка, откуда отец мистера Кантора крал деньги. Этот факт, от которого некуда было деться, всплывал в сознании мистера Кантора всякий раз, когда он виделся с кем-нибудь из Фишеров, уходя утром на работу. Эйнеманы были молодая супружеская пара с маленьким ребенком, жившая непосредственно под Канторами. Их мальчик был сейчас с ними, спал в коляске; с самого его рождения бабушка мистера Кантора помогала за ним присматривать.

Разговор у крыльца не ушел далеко от полио: теперь вспоминали другие болезни, которых больше всего боялись в былые годы. Бабушка мистера Кантора рассказала о нарукавных повязках, которые должны были носить больные коклюшем, и заметила, что до разработки вакцины наибольший страх в Ньюарке внушал дифтерит. Она припомнила, как ей делали одну из первых прививок от оспы. Место, куда ввели вакцину, оказалось в результате не на шутку инфицировано, и на правом предплечье у нее осталось большое округлое неровное пятно, словно от ожога. Она показала его всем, подняв короткий рукав платья и вытянув руку.

Побыв с ними немного, мистер Кантор сказал, что хочет пройтись, и отправился первым делом в аптеку на Эивон-авеню купить мороженого у стойки с прохладительными напитками. Он выбрал табуретку поближе к одному из крутящихся вентиляторов и сел съесть мороженое — и раскинуть мозгами. Все требования, какие предъявляла ему жизнь, он должен был выполнять, и нынешнее требование состояло в том, чтобы заботиться о детях на спортплощадке, оказавшихся в опасности. Он должен был его выполнять не только ради самих детей, но и из почтения к памяти упрямого бакалейщика, вопреки многим тяготам сумевшего благодаря своей дотошной, грубой настырности справиться со всеми требованиями, что выпали на его долю. Нет, Марсия в корне неправа: трудно было бы увильнуть от своих обязанностей более скверным образом, чем если бы он сорвался с места и поехал к ней в Поконо-Маунтинз.

Где-то вдалеке зазвучала сирена. Он слышал теперь сирены то и дело, днем и ночью. Это не были сирены воздушной тревоги — те гудели только раз в неделю, в субботний полдень, и не столько внушали страх, сколько успокаивали, как бы говоря, что город готов ко всему. Нет, это были сирены машин "скорой помощи", забиравших полиомиелитных больных и доставлявших их в больницы, машин, которые ехали с пронзительным воплем: "Прочь с дороги — жизнь человека висит на волоске!" В нескольких больницах города недавно кончился запас "железных легких", и тех, кому срочно нужны были аппараты искусственного дыхания, везли в Белвилл, в Карни, в Элизабет. Ему оставалось только надеяться, что "скорая" едет не в Уикуэйик, не за кем-то из его ребят.

До него уже доходили слухи, что, если эпидемия усилится, все городские спортплощадки могут закрыть, чтобы дети меньше контактировали друг с другом. По идее такие решения должен был принимать департамент здравоохранения, но мэр Ньюарка не считал нужным без крайней необходимости нарушать летний распорядок жизни городских детей и оставил окончательное слово за собой. Он делал все возможное, чтобы успокоить родителей, и, как писали в газете, побывал в каждом из городских округов, рассказывая, какие меры принимают власти, чтобы регулярно вывозить грязь и мусор с общественных и частных территорий. Мэр напоминал жителям, что мусорные баки должны быть плотно закрыты, что в рамках кампании "Прихлопни муху" надо постоянно следить за состоянием оконных и дверных сеток, что мух, переносящих заразу, надо убивать, если они через открытую дверь или не защищенное сеткой окно влетают в помещение. Было решено вывозить мусор через день, а санитарные инспекторы, обходя жилые районы и проверяя чистоту улиц, должны были для поощрения противомушиной кампании раздавать мухобойки бесплатно. Стараясь уверить родителей, что все под контролем и опасность в целом невелика, мэр в своих выступлениях перед ними подчеркивал: "Спортплощадки по-прежнему будут открыты. Нашим городским детям летом они необходимы. Компании, занимающиеся страхованием жизни — "Прудсншел" в Ньюарке и "Метрополитан лайф" в Нью-Йорке, — в один голос твердят, что свежий воздух и солнце — главное оружие против болезни. Дайте детям побольше солнца и свежего воздуха на спортплощадках — и никакой микроб долго не протянет. А самое главное, — говорил он слушателям, — поддерживайте чистоту у себя во дворах и в подвалах, не теряйте голову, и скоро мы увидим, как эта напасть сойдет на нет. И бейте мух без пощады! Вред, который они наносят, переоценить невозможно".

Мистер Кантор двинулся по Эивон-авеню в сторону Белмонта, полузадушенный жарой и городским зловонием. Когда ветер дул с юга, со стороны нефтеперерабатывающих заводов Роуэя и Линдена, в воздухе висел едкий запах гари, но в тот день ветер был северный, и он принес специфическую вонь из Сикокеса — со свиноферм, находившихся в нескольких милях вверх по реке Хакенсак. Худшего уличного смрада мистер Кантор не знал. Когда Ньюарк накрывала жара, напрочь лишая город свежих дуновений, этот фекальный запах порой становился до того тошнотворным, что очередная воздушная волна могла вызвать у человека рвотный позыв и загнать его в помещение. Люди уже связывали вспышку полио с соседством Сикокеса, который презрительно называли "поросячьей столицей округа Гудзон", с инфекционными свойствами этой миазматической, всеобволакивающей газообразной бурды, казавшейся тем, на кого ее гнал ветер, ядовитой смесью бог знает каких мерзких, заразных, гнилостных ингредиентов. Если так, то "животворное дыхание" было в Ньюарке сопряжено с большими опасностями: вдохнешь как следует — и отдашь концы.

Однако, несмотря на всю безрадостность городского вечера, несколько подростков на дребезжащих старых велосипедах на полной скорости мчались по неровной булыжной мостовой между трамвайными рельсами на Эйвон — авеню и во всю глотку вопили: "Джеронимо!"[4] Другие бегали, прыгали, хватали друг друга у дверей кондитерских. Или сидели на крылечках домов с дешевыми съемными квартирами, курили и разговаривали. Иные под фонарями посреди мостовой лениво перекидывались мячиками. На углу у пустыря к стене заброшенного здания было прикреплено баскетбольное кольцо, и, пользуясь светом из винного магазина, куда входили и откуда, пошатываясь, выходили забулдыги, несколько мальчиков отрабатывали штрафной бросок снизу. На другом углу кучка ребят собралась около почтового ящика, на котором восседал мальчишка, забавляя друзей тирольским йодлем. Люди семьями расположились на пожарных лестницах и слушали радиоприемники, протянув к ним из квартир удлинители; другие устроились в полутемных проходах между домами. Проходя мимо обитателей этих дешевых квартир, мистер Кантор видел женщин, обмахивавшихся бумажными веерами, которые местная химчистка раздавала клиентам бесплатно, видел рабочих в одних майках, сидевших и беседовавших после смены, и в тех обрывках разговоров, что до него долетали, снова и снова, конечно, звучало слово "полио". Думать о чем-нибудь другом способны были, казалось, только дети (дети!). Вот для кого, по крайней мере за пределами Уикуэйика, лето все еще, похоже, было беззаботным приключением.

Ни на ближайших улицах, ни в аптеке у стойки с газировкой и мороженым он не встретил ни одного из парней, с которыми рос, с которыми играл в бейсбол и учился в школе. Кроме горстки негодных к службе, вроде него, — ребят с шумом в сердце, с плоскостопием, с плохим, как у него, зрением, работавших на военных заводах, — все были призваны.

Дойдя до Белмонта, мистер Кантор перешел Хоторн-авеню с ее оживленным движением, где в двух-трех кондитерских еще горел свет и где слышны были голоса слоняющихся по улице и перекрикивающихся мальчишек. Оттуда он двинулся к Берген-стрит и к боковым улочкам зажиточной части Уикуэйика на склоне холма, обращенном к Уикуэйик-парку. В конце концов он оказался на Голдсмит-авеню. И лишь когда он уже практически был на ней, он осознал, что не бесцельно, не ради простой прогулки пересек полгорода этим душным, тяжким летним вечером: к дому Марсии — вот куда он направлялся. Намерение его, может быть, сводилось к тому, чтобы посмотреть на большой кирпичный дом, один из многих, стоявших по обе стороны авеню, подумать о Марсии и вернуться тем же путем домой. Но, обойдя один раз квартал, он очутился всего в нескольких шагах от входной двери Стайнбергов, и тогда, решительно свернув на мощенную плитами дорожку, он подошел к двери и позвонил. Когда они с Марсией возвращались из кино, именно здесь, на затянутой сеткой веранде, выходившей на переднюю лужайку, они сидели, обнявшись, на диване-качалке, пока ее мать, подав голос со второго этажа, деликатно не осведомлялась, не пора ли Бакки идти домой.

Ему открыл доктор Стайнберг. И теперь мистер Кантор уже точно знал, зачем он, вдыхая весь этот уличный смрад, так далеко ушел от своей Баркли-стрит с ее дешевым жильем.

— Бакки, дорогой! — произнес доктор Стайнберг с улыбкой, радушно протягивая руки. — Какой приятный сюрприз. Входите же, входите.

— Я спустился съесть мороженое, а потом решил прогуляться сюда, — объяснил мистер Кантор.

[4] "Джеронимо!" — боевой клич американских парашютистов (по имени индейского вождя XIX века, двадцать пять лет воевавшего с американцами).