— Моя маленькая чернокожая подруга рассказала мне удивительную историй про вас, капитан, — улыбнулась девушка. — Знаете, я всегда утверждала, что вы поборете свои суеверия. Разве я не была права? Вы вернулись на «Сирену», бросив вызов своему прошлому синей полоской на старой лодке, черным котом, и, наконец, негритянкой Кэт.
— Да, мисс Алис, — тихо сказал Саргассо, — и знаете, что придало мне силу побороть эти страхи?
— Мнение? Какое мнение, капитан?
— Что я всегда сумею добиться всего; чего бы ни пожелал.
Девушка засмеялась.
— Что же, я действительно уверена.
— А я не намереваюсь ни опровергать, ни подрывать вашей уверенности, — перебил ее Саргассо. — Можете сейчас же начинать устраиваться здесь по-настоящему, Алис…
— Что вы хотите этим сказать, сэр? — воскликнула она, вся румяная и с весело блестящими глазами.
— То, что; я всегда сумею добиться, чего бы я ни пожелал! Только не краснейте так невозможно. Вы смутите старого Билля, когда я позову его вниз позавтракать.
С быстротой мысли Саргассо склонился над девушкой, заключил ее в сильные объятия и поцеловал с неуклюжей нежностью. Через мгновение он уже бежал вверх по лестнице, шагая через три ступеньки сразу. Его сменил Билль Гоммидж, красный нос которого после предварительного стука вежливо продвинулся в кают-кампанию.
— Бодрость и жизнерадостность капитана удивительна, мисс, особенно, если принять во внимание все, что он перенес, — меланхолически заметил Гоммидж, принимаясь за свою порцию рагу.
— Он удивительный человек, — подтвердила мисс Раус с убеждением.
Голос Саргассо донесся до них.
— Вы знаете, почему он так поет? — заметил Билль, кончая рагу. — Потому, что он влюблен в море, потому что он любит его ничем неистребимой любовью… Старик Билль гордился тем, что он никогда не ошибается. Но на этот раз он ошибся — так жестоко и смехотворно, как никогда, капитан Саргассо любил теперь не одно только море…
СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!
— Вы начинаете стареть, Иоганн, — ворчливо сказал Эдуард Гане, отодвигая кресло.
Лакей с трудом опустился на колени, подавляя вздох, и начал подбирать упавшие с подноса кофейник, серебряный молочник и чашку.
— Зацепился за угол ковра, смущенно проговорил он, медленно поднимаясь.
Эдуард Гане, выпятив толстую, синюю нижнюю губу, неодобрительно смотрел на пятно от разлитого кофе, и с упрямством старика сказал еще раз:
— Вы начинаете стареть, Иоганн! Сегодня утром, одевая меня, вы никак Не могли попасть отверстием рукава в мою руку. Вчера вы разлили воду для бритья…
На каменном, бритом лице Иоганна промелькнула тень печали. То, что говорил Гане, было правдой — Иоганн начинал стареть и даже дряхлеть. Но это была горькая правда. Семьдесят шесть лет— не шутка, и из них пятьдесят пять было отдано служению Эдуарду Гане, который только на шесть лет был моложе слуги. Пора на покой. Иоганн имеет кое-какие сбережения. На его век хватит. Но что он будет делать, оставив службу? Его старое тело, как машина, справляется с привычной работой обслуживания другого человека. На себя же, — Иоганн знал это, — у него нехватит сил. И он привык, сжился с этим старым брюзгой Эдуардом Гане. Иоганн поступил к нему еще в Ганновере, откуда они приехали в Новый Свет искать счастья пятьдесят лет назад. Эдуарду Гане повезло. Он нажил большой капитал, и десять лег назад, после легкого удара, продал свои текстильные фабрики, выстроил в окрестностях Филадельфии загородную виллу, в стиле немецкого замка, и удалился на покой. Полсотни лет не сделали из Гане американца. Он остался немцем в своих вкусах, привычках, во всем. Дома с Иоганном он говорил только по-немецки. Настоящее имя Иоганна было Роберт, но Гане признавал для слуги только одну «кличку»: Иоганн, и в конце концов, старый лакей сам забыл свое первое имя…
Как многие старые холостяки, Эдуард Гане был не чужд странностей. В домашнем быту он не признавал новшеств.
В его замке время, казалось, остановилось. Гане не выносил электрического света, который, по его мнению, портит зрение. Во всех комнатах горели керосиновые лампы, а в кабинете, на письменном столе, стояли свечи под зеленым абажуром. О радио старый Гане не мог слышать. «Довольно того, что через меня проходят радиоволны, — говорил он. — От них у меня усиливаются подагрические боли. Непременно надо будет сделать на крыше и стенах дома радиоотводы. Я не желаю, чтобы через меня проходили звуки какой-нибудь пошлой шансонетки». Гане не переносил также езды на автомобиле. В его конюшне стояла пара выездных лошадей, и в редкие посещения города он появлялся в старомодной карете, возбуждая удивление прохожих. Но эти выезды он совершал не более двух раз в год. Зато каждое утро, с немецкой пунктуальностью, Гане прогуливался по саду, опираясь на руку Иоганна.
И когда они шли так по усыпанной песком дорожке, рука об руку, с черными тростями в руках, незнакомый человек затруднился бы сказать, кто из них хозяин и кто слуга. За долгую совместную жизнь Иоганн как бы сделался двойником Гане, усвоив все его жесты и манеру держаться. Иоганн казался важнее, так как он был старше и брился, как истый, американец, а у Гане были небольшие бачки. И только внимательный взгляд мог по костюму отличить хозяина: у Гане сукно было значительно дороже.
Иоганн очень любил эти прогулки. Неужели им должен притти конец? Нет, этого не может быть. Никто лучше Иоганна не знает привычек Эдуарда Гане, никто не вынесет его старческого брюзжания.
Эта мысль несколько успокоила Иоганна, и он, с едва заметной улыбкой на высохших губах, но внешне покорно сказал:
— В таком случае, господин Гане, вам придется поискать мне заместителя… Молодой человек, конечно, справится лучше меня…
— Что-о? Молодой человек? Вы решили сегодня извести меня, Иоганн! Принесите мне кофе…