— А я против психологических экспериментов, против убийства робости и чистоты, за которые я люблю тебя. Мы очень разные люди, Миша, очень. И может быть, поэтому тянет меня к тебе. Не забудь сходить на собрание литераторов. У Солнцева.
…Михаил часто просыпался, всякий раз видел над собой грозное темное небо. В душе была все та же отрешенная настроенность. На рассвете услышал чей-то смех. Непонятны и странны были ему этот смех и это черное небо.
— Лена, гость-то наш вот где спит, — сказал Федор, — давай разбудим, а?
— Ну его, непонятный он какой-то!
— Верно, малохольный.
Когда заглохли их осторожные шаги, Михаил подумал: «Сестра — пустая девчонка, гуляет по садам, хвост набок. А я, дурак, разделил участь всех неудачников».
Мысль, как слепой в потемках, наткнулась на события последних дней, и он подумал: «Война, видимо, не за горами. Ну и пусть, она бы разом решила: или погибну, или в люди выйду. А жить так, без славы, без чести, я не могу».
XIII
Михаил не ошибался, говоря как-то Александру, что он и родители далекие, если не чужие, по духу люди. И все-таки казалось, что он несколько преувеличивал эту отчужденность, пока однажды не убедился: одно и то же явление расценивают непримиримо по-разному. Это открытие было для него несчастьем. Как-то после утренней смены Михаил почти насильно затащил отца в редакцию заводской газеты.
— Для меня очень важно, отец, чтобы статья была напечатана. Дело не в ней, а в гораздо большем, — говорил он горячо, а на темных рябых скулах проступали белые пятна.
За столом лениво постукивала на машинке Марфа Холодова.
— Хорошо пахнет типографской краской! — воскликнул Денис, жадно втягивая воздух раздувающимися ноздрями.
— Тут пахнет и еще кое-чем похуже, — хмуро отозвался Михаил. Он перенес к окну стул вместе с Марфой, не обращая внимания на ее кокетливо-смущенное похохатывание, вытащил из ящика стола гранки какой-то статьи. — Читай, Денис Степанович, пока нет редактора. А Марфа — свой человек, не выдаст нас.
Марфа, благодарно улыбаясь, встала, привалилась спиной к двери, скрестила на груди руки.
— Тайка? — пошутил Денис, разглаживая ребром ладони листок. Читал про себя, шевеля губами. Михаил видел, как все круче поднималась, ломаясь, рыжая с проседью бровь, бугрились железные желваки отца.
Сначала недоумевал Михаил, потом встревожился: почему злится отец, ведь статья искренне хвалит «могучий характер Саввы», смелую самостоятельность, риск… Денис положил руку на плечо сына, с горьким недоумением смотрел в его глаза.
— Этого не может быть, — сказал он строго. — Если бы это было — высечь надо за это!
И Михаил понял: отец считает преступным то, чем он, Михаил, восторгался.
Кто-то ломился в дверь, но Марфа, посмеиваясь, удерживала ее спиной.
— Михаил Денисович, пустить, а? — спросила она певуче, отпрянув к стене, с самым невинным видом стала перебирать розовыми пальцами косы на своей груди.
Влетел редактор, верткий, как вьюн, сбросил кепку, растрепал волосы.
— Очень хорошо! Сейчас обалебастрим маленькое интервью: обер-мастер в редакции — он делится опытом скоростной плавки. Марфа, садись на телефон, брось клич молодняку, пусть слетаются… — редактор увидел статью в руках Дениса, мелко покашливая, потянулся за ней. — Это, Денис Степанович, загончик, дайте его сюда.
Но Денис отстранил руку редактора:
— Тут, парень, не загончик, а целый хлев. Значит, средства израсходовали не по назначению? Что ж, печатайте. Только нужно назвать не «смелость», а «жульничество».
— Не могу я направлять орган парткома против нас же самих! — с проникновенной дрожью в голосе сказал редактор. — Верните статейку, Денис Степанович, а?
Но Денис уже спрятал листок в карман пиджака.
— Нет, братцы, что у волка в зубах, то сам святой Георгий дал. Бывайте здоровы!
Уходя, он слышал веселый, сочный смех Марфы, визгливый голос редактора:
— Ты, Мишка, наивный глупец!
— А ты — вихляй! — огрызнулся Михаил.