Историческая правда или политическая правда? Дело профессора Форрисона. Спор о газовых камерах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пропаганда рождает контр-пропаганду, и человек теряет душу, обращаясь то к одной, то к другой во имя меняющихся интересов. Для многих и для меня, правда это единственное оружие, которое не может быть обращено против того, кто его использует. Совпадает с ней политический интерес или нет, зависит от обстоятельств, выбора, политической морали.

Политический миф похож на снежный ком: чем дальше он катится, тем становится больше. Мы имеем перед глазами свежий пример. Наблюдая на месте на протяжении десяти лет ситуацию в Камбодже, я счел себя вправе написать следующее: "В начале 1977 года, первоначально в правой американской прессе, стала появляться цифра два миллиона погибших. Если внимательней изучить факты, на которых она основана, станет ясно, что она полностью сфабрикована… Эти два миллиона, запущенные американской прессой, были в готовом виде подхвачены пропагандой Ханоя, которая внезапно, без объяснений, увеличила цифру до трех миллионов. Эту цифру бесстыже воспроизвели западные СМИ (Антенн 2, Ле Монд), обычно менее склонные повторять, что говорит Ханой. Миф действенен тогда, когда он всех устраивает" ("Либерасьон", 4 октября 1979). И я добавил: "По моему мнению, не будет лишенным смысла утверждение, что с 1975 года погибло около миллиона человек, может быть, меньше, может быть, больше". Таким образом, я выступил против Лакутюра и придуманной им версии "самогеноцида", против Андре Фонтена, который заявил, что цифра три миллиона будто бы признана всеми, против Сианука, против коммунистических газет и т. д. Но 6 октября 1979 года я прочел небольшое сообщение в "Монде": "По оценке американского Госдепартамента, около 1,2 млн. камбоджийцев погибли после 1975 года вследствие войны и голода, так что население Камбоджи сократились примерно до 5,7 млн. человек".

Эта оценка уменьшена и не имеет шансов привлечь внимание газет, хотя с ней согласны специалисты по Камбодже. Она ничего не меняет в суждении о тамошнем политическом режиме. Но, может быть, она хотя бы приостановит инфляцию цифр в СМИ, тех цифр, которыми только и оперируют журналисты. 11 октября 1979 года комментатор канала Антенн 2 в передаче, посвященной Камбодже, сказал, что "два года назад камбоджийцев было 8 миллионов, а сегодня их 4 миллиона", не заметив даже, что тогда получается, что до 1977 года никто не умирал. На следующий день рекорд побил Кавада с ФРЗ, сказавший, что осталось 3 млн. камбоджийцев из семи. А газета "Либерасьон" написала, что осталось два миллиона. Я провел много месяцев, собирая и изучая документы, анализируя интервью, пытаясь восстановить факты, не укладывающиеся в голове, я знаю страну, людей и тяжесть ситуации, а меня принимают за идиота, колотя безумными цифрами. Когда же я протестую во имя того, что считаю элементарной истиной, на меня смотрят подозрительно: не питаю ли я скрытых симпатий к Пол Поту?

Хотите другой свежий пример? Мелкие жулики пустили слух: "Бокасса — людоед". Люди, которые внимательно читают хорошие газеты, быстро поняли, что это газетная утка. Неважно, миф запущен: прекрасная дымовая завеса для оправдания французского военного вмешательства в Центральной Африке. Необходима анестезия общественного мнения, прежде всего, африканского.

Механизм всего этого очень прост: нагромождать подробности, которые люди, не задумываясь над ними, принимают за правду. Гитлеровцы были мастерами этой игры, но коммунисты и западные демократы тоже. Если интеллектуалы отвечают за что-то в этом презренном мире, то за разрушение, а не за консолидацию. Трудный, часто вызывающий отвращение, иногда безнадежный поиск истины не нужен ни одной из политических сил, которые основывают свое господство на невежестве и лжи. И если будут открыты несколько неприятных истин в истории 40-х годов, то будет лучше, если их используют правые или левые? А если ничего не найдут, если, вскрыв гнойник, мы окажемся при тех же выводах, что в силе теперь, то что мы потеряем?

Многие, в конечном счете, соглашаются с тем, что только что было сказано. Их последнее возражение: сейчас не время ставить такие проблемы, антисемитизм поднимает голову, посмотрите, какие книги выходят, какие листовки распространяются; имеют место даже покушения. Я отвечаю, что нужно сохранять спокойствие, что сегодня не происходит ничего, что не происходило бы и вчера, что в еврейской общине наблюдается беспокойство, но поводы для беспокойства есть везде. Идея о том, что антисемитизм поднимает голову, постоянно муссируется после войны: не было периода, когда бы говорили, что он ее опускает. Значит, эта идея ложная. Ждать исчезновения антисемитизма придется до греческих календ. Не следует строить иллюзий: вопрос о существовании газовых камер уже неоднократно ставился на протяжении 20 лет и будет стоять, независимо от того, будут им заниматься или нет. Появляются все новые статьи и книги, а ответ один и тот же: вопроса нет. В Германии он под запретом и те, кто о нем пишет, подвергаются санкциям. Это очень близорукая тактика, которая не предвещает ничего хорошего. Подавление в данном случае неуместно. Однако часть левых считает, что так и надо. У меня другие предложения:

1) Прекратить судебные преследования Фориссона (и других). Суды не в состоянии решить никаких проблем. Более того, я считаю бесчестным нападать на человека только потому, что его мнения кого-то шокируют. Прятаться за закон очень легко, но также глупо. Я вспоминаю, как Народный фронт голосовал за запрет фашистской пропаганды, и как правые пользовались законом во время войны в Алжире и используют его и теперь против тех, кто их критикует или просто мешает их политике (примеры — дела Алаты, Монго Бети и других, запрет книг, описывающих изнанку африканских диктатур "друзей" Франции).

2). Открыть историко-технические дебаты. Начать надо, несомненно, с изучения аргументов Фориссона и ревизионистов, не опасаясь "утонуть в деталях". В деталях вся суть! Желательно, чтобы коллектив историков впрягся в решение этой задачи. Место и форму дебатов пусть определят те, кто захочет в них участвовать.

3) Необходимо найти средства увеличить число источников. Нужно организовать консультации и технические экспертизы. Кроме того, остаются архивы, которые еще не использовались, в частности, немецкие архивы — нужно составить их опись в США, Франции и, прежде всего, в Советском Союзе. Я не считаю бесполезным обращение к правительствам, чтобы они в ходе своих переговоров с советской стороной добивались доступа к архивам в обмен на предоставление преимуществ.

4) Сделать широко известными результаты этих исследований, избегая придания им характера официальной истины. Важно, чтобы этими делами занимались честные люди, без вмешательства общественных и политических властей, профсоюзов, религиозных организаций и т. д.

Может быть, я требую слишком много. Но мне кажется, это минимум того, что можно сделать.

14 октября 1979 г.

Часть 2

Досье дела Фориссона

Глава I. Читали ли Фориссона те, кто его критикует?

Робер Фориссон еще не был профессором литературы, когда вокруг него разразился первый скандал. В наши унылые времена, в 1961 году, на французской литературной сцене, в прошлом столь блиставшей смелой полемикой, появилась статья Р. Фориссона, посвященная толкованию сонета "Гласные" Рембо. Автор статьи предлагал свою дешифровку этого знаменитого сонета, доказывая, что он на самом деле имеет эротический характер и описывает тело женщины во время совокупления.

В эпоху, когда война в Алжире казалась вечной, когда алжирцы на улицах и в предместьях Парижа становились жертвами полицейского и народного насилия, когда полицейские патрули не выходили на улицу без автоматов, когда левые роптали, требовали мира в Алжире, боялись подъема фашизма, но бороться с ним предоставляли де Голлю и его головорезам, печать вдруг загорелась интересом к столь серьезной проблеме, как толкование сонета. Милая Франция!

В отличие от некоторых моих современников, это первое дело Фориссона в ту эпоху по понятным причинам не привлекло моего внимания. Зато литературный мир был потрясен до самых основ, разделившись на сторонников и противников тезисов Фориссона. Сабатье, Кантер, Пьейр де Мондьярг, Бонфуа, Бретон ломали копья, в целом поддерживая смелое толкование неизвестного учителя литературы женского лицея в Виши, зато Эсьямбль вынес приговор, безжалостный, как гильотина: шизофрения.

Я не знаю, чем кончилась эта полемика и как сегодня толкуют этот сонет, но во всяком случае она продолжалась до 1968 года, когда Эсьямбль согласился написать книгу на эту тему. Он заявил: "Если бы не настойчивость моего коллеги Фориссона, я оставил бы эти заметки в беспорядке. Но как противиться тому, кто, открыв за каждой гласной одну из фиоритур, издаваемых в процессе совокупления, заставляет меня высказаться? Может быть, этот том удовлетворит его непомерный аппетит?" ("Сонет о гласных. О сексуально озабоченном слухе").

Как в 1961 году, так и теперь у меня нет ни малейшего желания вмешиваться в эту ссору. Оставаясь за пределами узкого круга знатоков, можно оценить и тонкую механику тезисов Фориссона, и стиль Эсьямбля. Но, в связи с той бурей, которую вызвали другие книги Фориссона, я задним числом обратил внимание на строки, вышедшие в разгар тогдашней битвы из-под пера О. Маннони ("Необходимость интерпретаций. "Тан модерн", март 1962):

И он добавляет далее замечание, которое применимо и ко всем последующим книгам нашего критика текстов:

В следующий раз гром с ясного неба прогремел в 1972 году. Новую полемику вызвала работа Фориссона о Лотреамоне. В ней говорилось:

Жаклин Пиатье назвала нахала пускателем сенсационных петард, Скарроном, пророком и отважным лучником. "Люди смеются и это главное" ("Ле Монд", 23 июня 1972 г.). Двинувшись на штурм старой и новой критических школ, Фориссон описал различия между ними в шутливой форме.

Вывод, который делает в своей статье немного шокированная Жаклин Пиатье, не такой уж неблагоприятный для Фориссона. По ее словам, Лотреамона

Пресса и в этом случае продолжала сражаться за или против идей Фориссона. Однако следующая его работа о Нервале уже не вызвала таких страстей. Публика привыкла или Нерваль пользуется меньшим авторитетом? Свой метод Фориссон объяснял в интервью "Нувелль литерер" (10–17 февраля 1977):

Достаточен ли этот метод для того, чтобы понять текст целиком, чтобы ответить на все вопросы, которые у меня могут возникнуть, я сильно сомневаюсь и не жалею о том, что с такой же решительностью выступают и другие критические школы, хотя известно, до каких нелепостей могут дойти некоторые педанты.

Несомненно одно: именно забота о восприятии текстов на уровне слов привела Фориссона к работе над литературными и прочими текстами, связанными с жестокими событиями нашей эпохи, дабы объяснить их с помощью "Метода Аякса". Можно считать или не считать этот метод идеальным для суждения о текстах, но простой здравый смысл позволяет видеть в нем интересную предпосылку: начинать нужно с прочтения текстов, а не с их интерпретации.

В тот момент, когда разразилось дело Фориссона, в 1978 году, ряд газет накинулся на одну из тем, которую он задал своим лионским студентам: "Является ли подлинным "Дневник Анны Франк"? При тех инсинуациях, которые за этим последовали, дело стало приобретать оттенок антисемитской провокации. Обвинять Фориссона в этом было тем легче (тема была сформулирована вопросительно, но читатель должен был предположить, что у Фориссона уже есть отрицательный ответ), поскольку он ничего не публиковал об этой своей исследовательской работе — он хотел ее отредактировать. На основании очень тщательного анализа он пришел к выводу, что текст, приписываемый юной Анне Франк, это то, что принято называть литературной мистификацией. Это ничуть не касалось трагизма судьбы самой Анны Франк.

С клеветническими выпадами в адрес этой работы Фориссона выступил вице-председатель секции ЛИКА в департаменте Рона Рене Нодо:

(Фориссон в своей работе на эту тему очень подробно рассказывает о своих встречах с Отто Франком, отцом Анны, и о его роли в создании того, что потом было напечатано под названием "Дневник Анны Франк").