— А этот генерал Джурич, он тоже был в вас влюблен?
— Это мой поклонник по искусству.
— А кто еще из югославских генералов у вас бывал?
…в деле обо всем этом написано, зачем он спрашивает…
— Почти все учившиеся у нас в академии.
…это опять не допрос… болтовня…
— А о чем вы разговаривали с маршалом во время танца?
— Просто светская беседа.
— Почему вы такая не женственная, не мягкая, будь у вас другой характер, и судьба ваша сложилась бы по-другому…
— Возможно, но я такая, какая есть.
— Ну это же неверно. Вы можете быть и другой…
…в его тоне появилось то, противное, что появляется у мужчин… сдаться… решиться… спастись…
— Другой я быть не могу.
— Я хочу побаловать вас лакомствами…
— Я отвыкла от них.
…он чего-то боится… он нерешителен…
Приказал увести.
В камеру приплелась без сил. Нэди впилась в меня, губами спросила: «Абакумов?»… Когда после отбоя все заснули, услышала шепот Нэди:
— Может быть, все-таки подумаем? Может быть, спастись?
— Не могу. Смогу, когда будет петля на шее.
Щелчок ключа.
Вводят маленькую, сгорбленную старуху, она в испуге остановилась: мы не успели снять с глаз тряпки, которыми завязываем на ночь глаза от круглосуточного света. Здороваемся, ответа нет.
— Я академик Лина Соломоновна Штерн.
Постель постелить себе не может, пришлось встать помочь ей.
Утром не поздоровалась, постель не застелила, ни о чем не спрашивает, вообще просто не разговаривает с нами. Незаметно разглядываем ее, я впервые вижу живую женщину академика… очень некрасивая, не представляю, чтобы какой-нибудь мужчина мог лечь с ней в постель бескорыстно, да и корыстно тоже, спокойна, акцент, как у Жемчужиной, увели на допрос.
Привели с допроса, так же спокойна, даже нагла, на нас не реагирует, как будто нас в камере нет, постель так и не убрала. По распоряжению свыше надзиратели обходятся с ней мягко, ей разрешено спать и лежать, когда она хочет, допросы только днем, внеочередной, неограниченный ларек. Набрала все, что хотелось, разбросала продукты на столе, все время что-нибудь жует, нам даже из вежливости не предлагает, сидим, глотаем слюну — глаза не закроешь, к стенке лицом не встанешь. Бедная наша купчиха, ей еще не разрешили ларек, и она голодает, вечернее платье повисло на ней — делимся с ней чем возможно. В камере стало тяжко, Штерн вызывает ненависть.
В довершение открывается камера, и Штерн вносят продуктовую передачу! Мы замерли, а она дрожащими руками жадно роется в шоколаде, икре, пирожных… Я начала свое великое хождение по камере, Нэди, как всегда, делает вид, что не замечает поведения Штерн.
И вдруг та собирает ларьковые продукты и выбрасывает в парашу… Я бросилась между Нэди и Штерн: Нэди с гневным, гордым лицом страшно, медленно, тихо заговорила:
— Вы животное, античеловек, здесь в камере с вами люди, и мы заставим вас вести себя как человек!
Штерн нагло, не мигая, смотрит Нэди в лицо.