А этот, значит, просто опасен. Мало ли кому проговорится: он же не умеет молчать! И взаперти не удержишь: лезет к конюхам, к рабам, к нимфам… И наверняка же еще своим именем называется.
Помеха для обмана. Для настоящей игры. Для чудной, великолепной игры с Кроном.
«Пойми, невидимка… мальчик обречен. Он был обречен, когда пошла молва про Офиотавра, внутренности которого дарят силу. Его имя, его родство с Геей – смерть для него. Даже если вы выиграете эту войну – его не оставят в покое…»
Мертвый мальчик улыбался синими глазами в начинающее темнеть небо. Напевал. Бабочку увидел: аж дыхание затаил. Поймал на ладонь, зашептал что-то лазурнокрылой.
Ягненочек в загоне. Жертва, не подозревающая, что она уже определена для алтаря.
И только дело времени – когда…
Конечно. Ата же не станет убивать сына Геи, навлекая на себя гнев великой богини. Кто виноват, что мальчик сбежал и попался в лапы к великанам? Какой-то безымянный мальчик.
А Офиотавр – он недавно был на крайнем западе, где у волн Океана скитается безутешная Рея, мать богов. Слыхали?
Дыхание – рваное, хриплое, колышет тонкие ветки кустарника. Крысы в мыслях лихорадку какую-то подцепили: разодрались не на шутку.
Нужно уйти. Отозвать Гипноса. Гестия будет плакать – ладно, пусть. Зевс погневается и перестанет. Может, сам поймет, что это лучший выход. Что лучше сейчас, пока это безвредно для нас, что все равно ведь мальчишку – на алтарь Игры…
Старший притопал назад. Злой, как я с похмелья. Вытащил из котла ужа длиной локтей в семь, хмыкнул – червячок! – сдавил пальцами: только брызнуло.
– Ногу подвернул, ага, – бухнул котел, лысину поскреб. – Жрать хочется.
– Так – это… свежевать будем?
– Кого? – к месту вставил мальчишка. – А мне еще тете Афродите надо ее лошадь вернуть… Ой, ножик…
Наконец-то сообразил – полностью, не полностью, но голову в плечи втянул, глядя на широкое кремневое лезвие, с зазубринами и отколами. Глаза распахнулись в недоумении шире неба, губы дрогнули вопросительно…
Где там Гипнос? Хотя пусть бы не появлялся, пусть бы не видел…
Кривой нож – над испуганным ягненком.
Ягненку ведь все равно – умирать.
Какая разница – раньше? позже? Зарежут на жаркое? Придержат в отдельном загоне – откормят для алтаря?
– Нежный, – хмыкнул великан. – Года два таких не едал.
Его брат неторопливо готовил вертел: отирал от остатков старого козла, а то как бы не пригорело.
Крысы мыслей прыгали, вертелись, кусали друг друга, сливались в единый, пищащий в ушах ком…
Небо готовилось рыдать и в отдалении жалко всхлипывало громом.
Синь пока еще незамутненных небес – в отражении ножа, сливается с синью пока еще широко распахнутых колокольчиковых глаз, ненадолго, сейчас смоется алым, предпиршественным соком…
Ата так и задумала – конечно.
– Оставьте мальчишку.
Мысли-крысы замерли. Дрыгнули лапками – разом.
Сдохли – все, как одна.
Глупость – страшнее яда не сыщешь.
* * *