«Да. Кажется, я начинаю понимать».
– Что застыл? Бей как бог!
– Не могу.
– Почему?!
– Солнце.
…едва открыв глаза, я упал и забился в агонии. Меня вырвали из привычного мира, утопили в красках и запахах, а она осталась там, за плечами – выпестовавшая меня…
Тьма.
Тень колонны подмигнула – передала весточку от давней няньки. От той, разноцветной, из отцовской утробы: «А я никуда от тебя и не уходила!» Тени лежали близко – от кувшинов, от колонн, от стен…
От деревьев в саду Олимпа, от самого Олимпа, от людей, в неосвещенных углах, в запертых комнатах, в подвалах… дотянуться и взять!
Мрак из углов и закутков – в мой клинок. Тьма, которую помню по утробе отца, – в мой клинок. Ночные тени, и берег Амсанкта, и блаженная полутьма подземного мира – в мой клинок…
Ко мне, к той частице, которая со дня освобождения страстно ненавидит солнечный свет, сплетни о том, что Аид Мрачный приносит с собой темноту всюду, куда ни пойдет…
Мрак в глазах. Мрак – глаза.
Мрак – все и во всем, захочу – и стану новым его оттенком…
Это он – не я. Это он – и я…
Не уходить от удара, а быть сразу повсюду, как тьма, даже когда есть солнечный свет – она здесь, свет – лишь отсутствие тьмы, лгут те, кто говорит иначе, Эреб и Нюкта родились раньше света и дня[7]…
– Бей как…
Меч ушел вперед, не дожидаясь приказа руки – сгустком тьмы.
Сотрясся Олимп от столкновения лезвия и булавы.
Нет – от столкновения взглядов!
Сущностей!
Тряхнуло еще раз – ударила мощь по мощи, сила по силе, золотистая бронза – по меди…
Три! Четыре!
Хищный оскал сам собой ложится на лицо.
Еще!
Упоительный танец на грани боли.
Солнце больше не смеет обжигать кожу: устрашилось, подалось подальше в небеса.
Еще!
В карих, расширившихся глазах Черногривого – недоумение, будто он видит совсем не того, кого ожидал. Плевать – еще!
Два оружия разлетелись в пыль, не выдержав заключенной в них мощи.
Медленно, нехотя схлынуло ощущение силы и… связи.