Частью заката пылал огонь в ладони.
Огонь гнева.
В моей ладони.
Богу легко призвать огонь – достаточно пожелать, и он придет: от очагов смертных, от горнов тельхинов, из недр земли, из пастей драконов, из самого Флегетона…
Богу легко пожелать – и пламя с ладони метнется вниз, полыхнет гневом Зевса, покажет – мы еще воюем, покажет – никто из предавших нас не спасется. Ни они, ни те, кто с ними, ни даже те, в чьи дома они войдут, чтобы пировать.
Пламя рванется вперед, неся с собой страх, у которого будет мое имя.
Гоготали, хлопая крыльями гуси, подворачивались под ноги бегущим воинам. Кто-то высокий с двузубыми вилами кричал, махал рукой – чтоб открыли ворота. Гонца собрались выручать.
Было слишком душно, и небо все сильнее топило в темноте краски заката. Ласточки вспарывали крыльями воздух у самой земли – к дождю.
Распахнулась дверь одного из дальних домов селения. Молодой хозяин выскочил на улицу с мечом, его за руку удерживала то ли юная жена, то ли дочь…
Цветок багрового пламени на ладони подрагивал в такт рваному пульсу: «Будет? Будет?!»
– Убийца.
Звякнуло железом слева – здесь, где ему еще быть, тут сейчас будет много работы…
– Направь мою руку, Убийца. Я не могу.
Я плохой ученик. Бездарно дерусь. Теперь вот еще искусство обмана не усвоил.
Легко сказать себе: я гнев. Я – палач. Я страх, а страху жалость неведома, он набрасывается на всех и всегда…
Трудно в это поверить.
Голос Таната в пропитанном нестерпимой духотой воздухе звучал глуховато, устало.
– Мне нельзя вмешиваться. Никогда. Не раньше, чем мойры перережут нить.
Выдоха не было: воздух окаменел в груди. На плечи опустились тяжелые ладони, своей надежностью согнули спину.
– Разве тебе не приходилось убивать, маленький Кронид?
Танат молчал – как всегда, лучше бы говорил. Его молчание так и вопило: «Опомнись! Ты – воин, невидимка! Воин! Я учил тебя быть воином, а не убийцей! Чудовище – это я!»
– Разве ты не назвал себя гневом Зевса, невидимка?
Первая холодная капля дождя наискось перечеркнула пылающий лоб. Вторую на лету перехватил огонь на моей ладони – сжевал с довольным шипением и разгорелся ярче.
– Разве не сказал: «Я сделаю это сам»?!
Голосов Ананки было слишком много, все – хором, все – одновременно, как дождь – на голову…
–Разве я рассказывала тебе, что такое милосердие?
– Разве не хочешь выиграть эту войну?
– Разве не сказал ты себе, что пойдешь ради этого до конца?
Каждое слово ложилось пощечиной, и капли дождя не охлаждали горящие щеки.
Деревня внизу начала разбегаться. Прикрыли ворота, так и не решившись организовать поиски. Заперлись за крепким частоколом от дождя. Крикливая женщина переорала ишака, загоняла куда-то гусей…