Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Роман «Оле Бинкоп», который вышел из печати в 1963 году, был плодом упорной работы; только четырнадцатый вариант рукописи автор счел готовым для публикации. Такова цена внешней простоты и легкости книг Эрвина Штритматтера. Этот роман, в котором сходятся многие линии развития литературы ГДР, стал ярким явлением, заметной вехой не только в его творчестве, но и во всей литературе.

Тема романа «Оле Бинкоп», если брать ее в самом общем виде, — жизнь немецкого народа на крутом повороте истории, на переломе от прошлого к будущему.

Сюжетную его основу составляет сложное переплетение человеческих судеб в немецкой деревне, переходящей в новых условиях на коллективистские основы жизни.

Человеческое его содержание связано с характером нового героя, носителя трудовой морали и социалистического действия, творца новых условий жизни.

Философская его идея состоит в утверждении поступательного движения жизни вопреки всем трудностям и всем проискам сил прошлого.

Первая часть этой книги рассказывает о том времени, когда в Республике еще шла открытая классовая борьба, когда вопрос «кто кого» в немецкой деревне еще не был решен. Во всяком случае, классовые враги новой власти в Блюменау, где происходит действие книги, — владелец лесопилки Рамш, кулак Серно — еще рассчитывают на это, уповая на связи с немецким Западом. На деле их время прошло, и все их усилия повернуть историю вспять обречены на провал. Но вредить они еще могут очень сильно. Коммунист-ленинец Антон Дюрр, самая светлая голова среди всех многочисленных героев романа, гибнет от руки Рамша. Есть немалая доля их вины и в судьбе Оле, к тому же прекрасная Аннгрет, его жена, оказывается на том средостении старого и нового — частнособственнического инстинкта и свободной трудовой морали, — где жизненные конфликты приобретают особую трагическую остроту.

Действие второй части книги происходит в конце пятидесятых годов, когда значительную роль приобретают противоречия, порожденные новой действительностью. Но и в них, как показывает Эрвин Штритматтер, дает себя знать старое — будь то в формальном подходе к людям секретаря окружной партийной организации Краусхара, в нерешительности районного руководителя Вуншгетрейя и, конечно, в злой воле бургомистра Фриды Симсон — персонажа, для которого у автора находится меньше всего, точнее говоря, никаких смягчающих красок. В тупой прямолинейности и приспособленчестве Фриды Симсон, в ее «неуемном рвении всех поучать» пророс в новых условиях старый казарменный дух и «почтение к серебряным галунам». При всем различии этих типов — а Эрвин Штритматтер стремится к типизации — их объединяет представление о строительстве социализма как о деле, совершающемся по указке сверху. Весь строй романа показывает — и в этом главная сила и главная его удача, — что социалистические преобразования в Германии отвечали насущным потребностям немецкого народа, были выражением его глубинных чаяний, подлинных, верно понятых интересов и потому раскрывали в нем мощные созидательные силы, раскрепощали людей, пробуждали их к активному историческому творчеству. Поэтому в художественном строе «Оле Бинкопа» сравнительно малую роль играет мотив выбора пути, «решения», часто становившийся главным в книгах писателей ГДР тех лет; драматизм его заключается прежде всего в столкновении разных характеров и разных взглядов на жизнь.

Как и во всех других случаях, когда речь идет об изображении сложнейших процессов перестройки деревенской жизни, вспоминается «Поднятая целина» М. Шолохова, книга, оказавшая в свое время огромное воздействие не только на становление молодых социалистических литератур, но и на самое жизнь зарубежных социалистических стран. В случае с «Оле Бинкопом» непосредственные параллели между героями и ситуациями было бы провести трудно, книги эти очень разнятся и по специфике описанной действительности, и по манере письма — хотя глубинная общность, лежащая в народной основе мировосприятия и понимания социалистической перспективы, бесспорна. Эта общность подтверждается не только сопоставлением самих произведений этих двух самобытных художников, но и словами Эрвина Штритматтера. В статье, написанной в 1955 году, он рассказывал о том, как впервые читал Шолохова:

Эпическое и лирическое начала, сплавленные воедино, определяют необычный строй «Оле Бинкопа». Ни в одной другой книге, посвященной современной действительности ГДР, нет такого богатства и разнообразия человеческих типов. Причем десятки героев, действующих на страницах романа, являются нам в постоянном сцеплении своих интересов; их поведение и действия, мысли и чувства позволяют с необычайной достоверностью проследить, как складывались новые взаимоотношения между людьми, где и почему в общественном механизме начинались «сбои», извращавшие принципы социалистического хозяйствования.

Эта жизненная конкретность, как и всегда у Эрвина Штритматтера, сочетается с обобщенной, символической образностью. В том, что Оле все время мерзнет и ищет возможности «погреться» около своей жены Аннгрет, есть и грубоватая бытовая фарсовость, и большая общая мысль, ибо «холод» — это бездушная стихия накопительства, расчетливости, денег, в конечном счете смерти, а «тепло» — символ человеческой любви, связанный с проходящим через всю книгу мотивом солнца, расцветающей жизни. Мысль приручить диких уток, которой одержим Оле, — это вполне «земная», «хозяйственная» задача, но в ней заключена идея свободы, полета — также одни из сквозных мотивов книги. (Не лишне, может быть, добавить, что Эрвин Штритматтер сам делал вполне успешные опыты приручения диких уток, прежде чем перенес их на страницы книги.)

Споры, шедшие в ГДР вокруг этого романа Эрвина Штритматтера, чаще всего вращались вокруг гибели Оле, ее закономерности (или нарочитости) и ее причин. Должен ли был погибнуть человек, беззаветно преданный новой жизни, думающий только о благе других? Человек, в котором добрые качества выражены так сильно, что в любых обстоятельствах наши симпатии оказываются на его стороне? Умеющий усмирить природу, дружный с ее мощными силами, выдумщик и мастер на все руки, Оле гибнет от того, что ему мешают воплотить в жизнь открытие, сделанное им ради общего блага.

Сам писатель говорит об этом весьма жестко: «Я ставил такой вопрос: какое место мы должны выделить в нашем обществе новатору, пролагателю новых путей, чтобы не мешать ему стремиться вперед, но в то же время удерживать от анархических поступков?»[15]

Тем самым в образе Оле, затравленного бюрократами, есть и доля своего рода «критики добра» (по Брехту). Над его телом происходит обмен репликами, значительный для понимания идеи книги. Говорят два старых коммуниста — друг Оле, Карл Крюгер, и Эмма Дюрр, вдова Антона Дюрра:

Читатели в многочисленных письмах просили Эрвина Штритматтера «спасти» Оле, сохранить ему жизнь. Нелепая смерть его казалась им незаслуженной, несправедливой. Она и есть несправедливая, но в ней заключена своя логика, рожденная противоречиями стремительного движения жизни. Движение это идет не абстрактными путями, а через живые человеческие судьбы. В смерти Оле — и подвиг, и урок, и предостережение, и, как это ни покажется странным, уверенность в будущем. Х. Хаазе, известный в ГДР критик, справедливо отметил: «Все трудности нашей жизни, которые Штритматтер так широко показывает и критикует, предстают — благодаря силе и оптимизму, заложенным в этом образе, — как преодолимые. Это связано, конечно, с тем, что Оле Бинкоп всегда идет в наступление. Он порой использует не лучшие методы, но он борется, он рвется вперед, он верит в себя и в великое дело, которое безоговорочно принимает и отстаивает».[16]

В Оле заключена освобожденная сила народных масс, и эпос о нем строится так, что с его гибелью сюжетное движение не останавливается, ибо жизнь в ее эпическом потоке идет дальше, теми путями, которые помогал прокладывать Оле.

В этом состоит одна из основных идей книги. Трагическая судьба героя, чьим именем она названа, не исчерпывает ее, книга «открыта» будущему, и ее эпилог уже не столько об Оле (как следовало бы в традиционном романе), сколько о завтрашнем дне. Сюжетно это выражается в том, что в эпилоге маленькая Мертке, романтическая любовь Оле, на предыдущей странице словно умершая от горя вместе с ним, провожает глазами стаю летящих уток, которых приручал Оле, — «обрывок счастья, завещание», — и робкая улыбка трогает ее губы. В смысле философском (ибо «Оле Бинкоп» — это и философский роман) идея безостановочного движения жизни выражается в космических масштабах, с которыми соотносится деревня Блюменау. Роман начинается и кончается одними и теми же словами о земле, «кружащейся в мировом пространстве»: «Так что же тогда деревня на этой земле? Глазок на кожуре подгнившей картофелины или красная точечка на освещенной солнцем стороне наливающегося яблока?»

Вопрос, поставленный в начале, повторен без всяких изменений в конце. Он звучит риторически. Ибо не в утверждении неизменности вселенной и вечного ее круговорота заключена идея книги, а в мощном движении человеческой жизни к новому, лучшему, к более совершенным и гармоничным отношениям между людьми.

Вопросы вообще часто раздаются на страницах этого романа, причем обращены они непосредственно к читателям и часто начинаются словом «Товарищи!». Тем самым в этом романе появляется новая для художественного мира Эрвина Штритматтера фигура — автор-рассказчик, голос которого звучит то иронически, то гневно, то патетически. Возможность прямого разговора со своими читателями «через голову» героев романа создает особый интонационный фон всего повествования, принадлежит к смелым творческим открытиям Эрвина Штритматтера. «Короткая дистанция» между художником и его аудиторией проявляется в самом построении романа, его образном строе. Не исключено, что этот «прием» возник в результате многочисленных встреч с читателями, которых Эрвин Штритматтер знакомил с фрагментами романа задолго до его окончания, «проверяя» себя. «Я писал книгу не один, — заметил он как-то, — крестьяне, районные и окружные секретари писали ее вместе со мной, сами того не зная».[17] «Товарищи!» — это свое, доверительное, партийное обращение, за ним стоит и деревня Блюменау, и вся Республика, и весь новый, социалистический мир.

Следующая за «Оле Бинкопом» книга Эрвина Штритматтера называлась «Шульценгофский календарь всякой всячины» (1966) и представляла собой собрание — на манер старинного крестьянского календаря — коротких записей, зарисовок природы, размышлений и т. д. В одной из записей этой книги говорится:

Упомянутый роман — судя по всему, вторая часть «Чудодея». Работа над этим замыслом затянулась; после первого тома, вышедшего в 1957 году, прошло пятнадцать лет, прежде чем появился второй (1973; третий том, оказавшийся заключительным, был опубликован только в 1980 году). «Лета» явно клонили Эрвина Штритматтера не к «суровой прозе» (по Пушкину), а, скорее, к прозе лирически окрашенной, к размышлениям философского рода. В его творчество вошла, в большей мере, чем прежде, природа, на первый взгляд даже потеснив человека.

Но это впечатление обманчиво. В заметках о травах, деревьях, птицах, о полях и лесах, о домашних животных, о зверях, о восходах и закатах, о «всякой всячине», которые составляют сборник этих миниатюр, природа не просто увидена глазами человека, но и дается через его восприятие. В «Шульценгофском календаре всякой всячины» нет ни одной заметки, в которой это человеческое присутствие не было бы обнажено. Главное в книге — образ самого автора, его рассуждающий и оценивающий голос, его восприятие жизни, его мысли о настоящем и будущем.

С этой точки зрения «Шульценгофский календарь всякой всячины» составляет заметный рубеж в творчестве Эрвина Штритматтера (хотя следует отметить, что афористические заметки ему случалось печатать и раньше, а в «Пони Педро» автобиографичность уже была обнажена). Здесь под «я» следует понимать самого автора, а под описанной жизнью — его жизнь на хуторе Шульценгоф, его жену, названную в книге по имени — Ева, писательницу, известного поэта, спутника его жизни, товарища и помощника, детей, также под их подлинными именами, посетителей, друзей и т. д. Конечно, мы не должны непременно утверждать, что герой этого повествования в миниатюрах во всех случаях Эрвин Штритматтер собственной персоной, так же как и герой лирического стихотворения не всегда и не обязательно сам поэт. Но если автор что-то изменил, то он скрыл это от читателя, рассчитывая на «личный» эффект своего повествования.

Последние два десятилетия в литературе ГДР, как и в литературах других социалистических стран, происходит заметный сдвиг в сторону усиления внимания к внутреннему миру человеческой личности. Связано это со многими общественными процессами, которые шли в этих странах в шестидесятые-семидесятые годы, прежде всего с укреплением позиций социализма, вовлечением в активное историческое творчество самых широких народных масс. Социализм в ГДР становился повседневностью, «бытом», его высшие нравственные принципы — создание общественных условий для всестороннего развития человека — выдвигались в общественном сознании на первый план. Литература откликалась на эти существенные сдвиги тем, что все больше переносила внимание на художественное исследование психологии современника, активно участвующего в строительстве новой действительности и новых отношений между людьми, стремясь понять и объяснить его нравственный облик, его ответственность за окружающий мир. Эрвин Штритматтер выразил эту широкую тенденцию раньше других своим особым, «штритматтеровским» образом.

Природа увидена в «Шульценгофском календаре всякой всячины» свежо, словно заново. Описана она с поразительной точностью. Скворчиха, хлопающая крыльями над птенцами, комар, пережидающий дождь под березовым листком, воробьи, наблюдающие за перестройкой конюшни, жеребенок («воплощенное любопытство на табуретных ножках»), стремглав несущийся к матери, молодой кот Августин и его мать Белая Лапка, охотящиеся на певчих птиц несмотря на сытную пищу, — во всем этом виден и многоопытный крестьянский глаз, и достоверность научного знания. В то же время в отношении к природе у Эрвина Штритматтера нет умиленности, присущей многим городским ее защитникам. Ведь и Оле не растворялся в природе, а стремился поставить ее на пользу человеку; в мечтах же он был повелителем природы, хозяином ее сил. Как записано в «Шульценгофском календаре всякой всячины», «чтобы сделать из травы масло, нужны коровы».

Эрвин Штритматтер говорит: «Мне чуждо стремление писать о природе как таковой. Обожатели природы мне так же неприятны, как и любые сектанты. Но я пришел к выводу, что за нашими экономическими и социологическими битвами мы упускаем из виду, что человек и сам есть продукт природы и что он сам себя уничтожает, когда в своем городском и псевдопрогрессивном высокомерии разрушает ее и насилует».[18]

Книга Эрвина Штритматтера вызвала немало упреков в узости, отходе от больших тем современности, искусственной камерности и т. д. Говорилось, что эти маленькие рассказы — не больше чем упражнения перед новой большой работой. Конечно, охват материала в этой книге у́же, чем в «Оле Бинкопе», но и задача была другая; это не сразу было понято критикой.

«Малая проза» Эрвина Штритматтера поражает разнообразием форм. Трудно представить себе, что все эти книги написаны одним писателем. Вслед за названным выше собранием миниатюр «Шульценгофский календарь всякой всячины» последовал сборник «Вторник в сентябре. Шестнадцать рассказов в стенограмме» (1969) — галерея жизненных судеб, изложенных в сжатой, внешне скупой манере; затем «Голубой соловей, или Начало чего-то» (1972) — сборник повестей-воспоминаний о детстве и молодых годах; затем «Суламифь Мингедо, доктор и вошь» (1977, с подзаголовком «Рассказы о том, как пишут») — тоже воспоминания, но уже построенные как бы в виде ответов на вопрос о том, как он пришел в литературу; затем «Мой друг Тина Бабе» (1977, с подзаголовком «Три соловьиные истории») — продолжение рассказов о молодых годах; затем «Себе на утеху» (1981), собрание афоризмов, размышлений и заметок, жизненной мудрости; затем «Правдивые истории разного рот(д)а»[19] (1982), точно датированные дневниковые записи, имеющие, впрочем, вполне законченный «новеллистический» характер. Конечно, было бы ошибочно видеть в разнообразии новых книг Эрвина Штритматтера свидетельство неустоявшейся манеры писателя, всего лишь поиски им нового синтеза. Перед нами не астероиды, остатки распавшейся планеты, и не космическая пыль, еще не сгустившаяся до плотности романного вещества. Прийти к такому выводу было бы в корне неверно, хотя мысль эта и напрашивается при первом взгляде. Скорее, надо видеть в этом творческую свободу большого мастера, избирающего форму, которая нужна ему в каждом конкретном случае. Сам Эрвин Штритматтер подчеркивает, что многообразие его манер кроется в многообразии сегодняшней жизни, которая его окружает. Он пишет: «Когда внешние потребности удовлетворены, люди начинают задаваться вопросом: откуда я пришел? Почему я здесь? В чем мои истинные обязанности по отношению к обществу? Это лежит в природе человека, это отличает его. Кто же отвечает на подобные вопросы? Церковь пытается, хотя и безуспешно, на мой взгляд. Экономисты и политики отвечают слишком односторонне. Значит, ответ должны попытаться дать писатели, в чем, собственно, всегда и заключалась их обязанность. В своей так называемой „малой форме“ я шел не от жанра, а от общественной необходимости, которую я сознаю».[20]

Внешний «закон сцепления» внутри каждой из этих книг обнаружить порой бывает трудно или даже невозможно. Но он всегда существует, если не логически выверенный, то интуитивно найденный, ибо эти книги читаются как цельные произведения. Можно было бы привести в этой связи запись, сделанную Эрвином Штритматтером в «Правдивых историях разного рот(д)а» по поводу Теодора Фонтане, которого надо причислить к кругу наиболее любимых им писателей: «Если кого-то всегда ждет удача, тогда нет нужды сомневаться в его призвании к писательскому ремеслу». Конечно, нельзя не вспомнить в этой связи и толстовские слова (Льва Толстого Эрвин Штритматтер относит к числу самых великих имен в мировом искусстве) о том, что единство художественного произведения создается не тем, как оно сделано, а единством нравственного чувства художника, лежащего в его основе.

Можно было бы постараться (очень условно, конечно) сгруппировать «малую прозу» Эрвина Штритматтера последнего времени в зависимости от ее характера. Тогда надо будет, во-первых, выделить линию, продолжающую «Шульценгофский календарь всякой всячины», — небольшие зарисовки, миниатюры или даже просто мысли и размышления, написанные от первого лица и идущие от самого Эрвина Штритматтера. Афористически отточенные, отличающиеся мудрой простотой, но часто резко критические, они широко объемлют проблемы современной жизни и человека в ней. Многое из этих книг войдет в немецкий язык как пословицы и поговорки, сольется с народной мудростью. Во-вторых, рассказы о людях наших дней (наиболее характерны те, которые собраны в книге «Вторник в сентябре»), продолжающие в известном смысле слова линию раннего творчества Эрвина Штритматтера, его рассказов первых послевоенных лет, «Тинко» и «Оле Бинкопа». Воинствующий демократизм, понимание человека и сочувствие ему, стремление показать новое в жизни определяют главное в созданных им характерах. Наконец, в-третьих, автобиографические рассказы о годах детства и молодости, собранные в таких книгах, как «Голубой соловей, или Начало чего-то», «Мой друг Тина Бабе». В этих рассказах — как, впрочем, и во всем «позднем» творчестве Эрвина Штритматтера — на первый план все больше выходят проблемы искусства. В известном смысле слова рассказы этого рода составляют параллель к романному циклу «Чудодей», где речь также идет о становлении художника. В «Чудодее» автобиографичность, формально говоря, скрыта, в рассказах предельно обнажена. В «Чудодее» один из главных мотивов, по словам самого Эрвина Штритматтера, заключается в преодолении героем, будущим писателем, того традиционного для немецкой жизни «ухода в себя» от сложной и противоречивой действительности, от зла реальной жизни, который не давал ему возможности стать истинным художником. В автобиографических рассказах этот мотив играет незначительную роль; здесь для Эрвина Штритматтера важнее увидеть искусство как силу, высвобождающую личность от оков обыденщины, мещанства, бескрылого быта. Фигура художника возникает в них чаще всего в облике балаганного артиста, циркача, противопоставленного всегда ненавистной Эрвину Штритматтеру мелкобуржуазной жизни, той стихии, которая была в Германии питательной средой фашизма. Объясняя замысел рассказов, собранных в книге «Голубой соловей, или Начало чего-то», он писал в послесловии, что ищет истоки того состояния «поэзии и невесомости», которое присуще человеку в детстве. «Голубой соловей», немыслимый в обычной жизни, прилетает из тех изначальных сфер бытия, которые еще не разгаданы человеком, «ибо мы ищем объяснение только тому, что нам кажется полезным».

Два героя проходят через все написанное Эрвином Штритматтером — человек труда и человек искусства, — как в романах (в «Оле Бинкопе», в «Чудодее»), так и в рассказах. Часто обе эти проблематики пересекаются, ибо истинный созидательный труд, по Эрвину Штритматтеру, — это творчество, а всякое истинное творчество — это созидательный труд. К художественному миру Эрвина Штритматтера хорошо подходят известные слова Горького: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество».

[15] Neue Deutsche Literatur. 1965, № 6, S. 69.

[16] Neue Deutsche Literatur. 1964, № 3, S. 137.

[17] Strittmatter E. Analysen, Erörterungen, Gespräche. Berlin, 1980, S. 91.

[18] Strittmatter E. Analysen, Erörterungen, Gespräche. Berlin, 1980, S. 239.

[19] По-немецки книга называется «Wahre Geschichten aller Ard(t)» — так, с ошибкой («d» вместо «t») написал однажды эту фразу маленький сын Евы и Эрвина Штритматтеров

[20] Strittmatter E. Analysen, Erörterungen, Gespräche. Berlin, 1980, S. 241.