Праздник цвета берлинской лазури: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Каробби задумался. Ему совсем не хотелось, чтобы его праздник стал темой светской болтовни. Он бы предпочел, чтобы все прошло в узком кругу, но времени на обсуждение деталей было предостаточно, и Манлио решил пока промолчать.

Между тем белые камешки аллеи напевали восточные мелодии под сандалиями Замира. А Руджери, умевший черпать вдохновение повсюду, не без самолюбования демонстрировал свой дар:

— Здесь мы возведем храм, там фонтан, а по краям две копии триумфальной колонны Траяна.

Умберта, Тициана и Беатриче следовали за ними маленькой свитой. Пораженные внешностью Замира, они хихикали и говорили такое, что, с точки зрения любого мужчины, просто не может прийти женщине в голову. Больше всего они потешались над ягодицами юноши, просвечивающими сквозь неплотную ткань брюк. Замир обернулся, догадавшись, что речь идет о нем, и зашагал, вызывающе поигрывая бедрами. Затем он женственным жестом уронил на плечи свой белый тюрбан, встряхнул волосами, и его лицо осветила нахальная улыбка. Архитектор Руджери, будто заметив интерес, проявляемый к Замиру, раздраженно одернул его:

— Замир, не отставай.

Тициана, объездившая весь мир во время съемок для модных журналов, не понаслышке была знакома с такими вещами и безапелляционно заявила:

— Оба непоправимо голубые!

Наивной Умберте глаза Замира показались мягкими, нежными, совсем не похожими на глаза гея. Она вздрогнула, когда он пожал ей руку, кожа Замира как будто излучала потаенное желание. Она никогда еще не видела такого красивого мужчину. Его влажные губы раскрывались, как лепестки розы, и их нестерпимо хотелось поцеловать. За свою жизнь Умберта целовалась только однажды. Целовал ее эмигрант из России, стареющий поэт Валерий Шаганов. Произошло это совершенно неожиданно для нее, на вечерней прогулке в саду. Он посвятил этому украденному поцелую стихотворение.

Умберта провела немало времени с Валерием Шагановым. С ним было приятно разговаривать, слушать его мелодичный голос. Поэт, гостивший у Манлио в течение долгих месяцев, рассказывал ей истории о неизвестных ей мирах, о путешествиях по овеянному волшебством Востоку. Вместе они и придумали пересадить баобаб на виллу Каробби.

Замир тоже говорил, как поэт, очаровывал, произнося каждое слово с медовой нежностью, искусно вставляя в разговор длинные паузы. За обедом он постоянно смотрел на Умберту и улыбался. Его взгляд пронизывал, гипнотизировал. Умберта беспрестанно смущалась от его слов:

— У вас удивительные глаза. Цвета… берлинской лазури…

Умберта старалась скрыть пылающие щеки. Движения рук Замира походили на напоенные огнем танцы Востока. Он протягивал и опускал их, подобно хищной птице, машущей крыльями:

— …или… лазоревого цвета с отблеском кобальта…

Когда Замир, собирая свои черные волосы в пучок на затылке, поднял руки, рубашка на мгновение обтянула холмики маленькой, как у девочки-подростка, груди. Тициана, сидевшая рядом с Умбертой, хмыкнула:

— Так я и знала, у него и сиськи есть. Он еще и транс.

Замир, услышав сказанное, опустил руки. Грудь исчезла под просторной шелковой рубахой. Архитектор Руджери ревностно следил за этим обменом любезностями. Поднявшись из-за стола, он прильнул к спине молодого араба.

— Сооружение должно быть готово к четвертому сентября, у нас не так много времени. Придется на какое-то время, подобно монахам, изолировать себя от мира. Прямо завтра оборудуем стройплощадку.

Произнося это, он положил руки па спинку стула, на котором сидел Замир, и слегка наклонился вперед, как будто заключая того в объятия.

— Нам еще и не такое приходилось делать, правда, Замир?

За столом воцарилось смущение. Манлио был достаточно либерален, но не любил, когда отношения выставляют напоказ. «Придется потерпеть, — подумал он. — В конце концов, все великие художники были гомосексуалистами».

— Мой Замир гениально пишет фрески. Как-нибудь я попрошу его переписать Сикстинскую капеллу.

Руджери ласково погладил руку Замира. Тот с досадой сжал в пальцах хлебный мякиш — незаметно для всех, кроме Умберты. Замир как будто посылал ей секретные сигналы, таинственные волны, пытался донести свое желание войти с ней в контакт. Умберте он казался растерянным, как заблудившийся ребенок. Вместе с тем он отличался свойственной восточным мужчинам любезностью. Умберта вполне могла бы влюбиться в него. Конечно, его ориентация, впрочем пока не нашедшая полного подтверждения, не особенно ее радовала. Умберта взглянула в окно, посмотрела на свой баобаб, стоящий в неизменном величественном молчании, и успокоилась.

Вот уж он-то точно никогда ее не разочарует.

4

Баобаб начал понемногу ценить блага капитализма. Продолжая впитывать химическую отраву, он тем не менее крепчал. Корни обрели былую стальную мощь, ветви тянулись в небо в поисках солнца, окружающий пейзаж стал привычным. Смирившись с неподвижностью, он не искал и не желал никаких других горизонтов. Но счастлив он все-таки не был. Обитателями виллы были бледные, жеманные, странно пахнущие мужчины и женщины. Закатное солнце здесь походило на яйцо, сваренное в мешочек, липкий воздух был пресным и безвкусным, и никакая живность на баобабе не селилась. Он чувствовал себя одиноким. Отчасти даже изгнанником.

После смерти петуха Беатриче пыталась вновь ощутить радость жизни. Для этого она решила сходить посмотреть на строительство, которое шло уже несколько дней. Молодые люди из команды Руджери, машинисты, реквизиторы, ответственные за спецэффекты, плотники, работали в поте лица. Все как один красавцы — мускулистые, в обтягивающих майках, с серьгами в ушах, с татуировками. Голубоглазые блондины, зеленоглазые брюнеты, желтоглазые шатены — и все как один геи. Они устанавливали леса, а казалось, что снимается рекламный ролик. Блондин прижимал к себе алюминиевые трубы, оглядываясь вокруг, как будто следя за объективом телекамеры; брюнет затягивал болты разводным ключом, поворачивая его в ритм музыке, звучащей в наушниках плеера; бритый парень таращил лиловые глазищи на сцену, которой пока не было; сидя на балке, шатен и рыжий мерялись силой и демонстрировали округлые мускулы на татуированных руках. Матросские береты, полосатые футболки, цветные обтягивающие шорты, молодцеватые чубы — все это сливалось в симфонию красоты и силы.

Беатриче решила бросить им вызов, а именно позагорать в собственной манере. Ради этих необычных зрителей стоило устроить спектакль, посмотреть, действительно ли они безвозвратно потеряны. Для этого она нацепила эластичную серебристую мини-юбку, голубой лиф, выставлявший напоказ пупок, и свои неизменные платформы.

Она устроилась на траве напротив стройплощадки так, чтобы все молодые люди могли ее видеть, и, раскинув полотенце, начала раздеваться. Сначала она сняла юбку и изогнулась с кошачьей грацией, выставляя зад с тонкой полоской красных танга. Лиф соскользнул вниз, открыв слепящему солнцу молодую грудь третьего размера. Размазывая крем «Нивея», она уделила особое внимание соскам, представляя их средоточием невообразимых наслаждений. Ни один мужчина не смог бы устоять. Беатриче взглянула на молодых рабочих. С тщеславным рвением каждый занимался своим делом, никто не обращал на ее наготу никакого внимания. Все демонстрировали ей спины и затылки, как будто их усилия требовались только в противоположном Беатриче направлении. Ни одного взгляда, пусть украдкой, пусть из простого любопытства к тому, что происходит в саду. Единодушное презрение к женскому телу. Беатриче сердито накинула халатик и, схватив полотенце, покинула сцену.

Не сделала она и двух шагов, как из-за баобаба высунулся худой, подстриженный в классическом стиле мужчина средних лет в броской гавайской рубахе. Деликатно опущенные глаза выдавали в нем человека, немало повидавшего в жизни и не раз попадавшего в переплет.

— Гоффредо Сотье, управляющий строительством. Куда же вы?