Праздник цвета берлинской лазури: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Умберту охватила слепая, бешеная, невыразимая ярость, с хулой она обрушилась на небо. Не может существовать Бог, который в своей жестокости допускает подобное! Самой себе она поклялась, что больше не будет любить жизнь, будет ненавидеть ее, преследовать, уничтожать, сколько хватит сил, развеивать все ее дурацкие иллюзии. Захотелось все вокруг разворотить, особенно проклятую сирену, которая продолжала вопить об уже исчезнувшей надежде.

Внезапно вихрь вопросов закружился в голове Умберты. Что она знает об этом человеке, кроме того, что его звали Замир? Как она сообщит эту новость его родителям? Может, придется искать их через посольство Иордании? У нее нет ни одной бумаги, удостоверяющей его личность. Ни одна контора не станет заниматься оформлением свидетельства о смерти неизвестного эмигранта. Где его паспорт? И кто она ему? Что она скажет полицейским в больнице? Что он не жених и не муж, а просто любовь всей ее жизни?

Умберта отчаянно зарыдала. Может, надо остановить «скорую», прочесть молитву, попрощаться с Замиром?

Пытаясь успокоиться, она посмотрела в окно. Жизнь продолжалась, жестокая, безразличная, бесчувственная к ее горю. Люди улыбались. У реки молодая пара каталась на роликах. Хорошо бы устроить похороны на роликах, все в темных спортивных костюмах, с плеерами, четверо впереди с гробом, плавно покачиваясь, открывают процессию. Так можно проводить Замира, который пролетел по жизни, как ветер.

Умберта взяла юношу за руку, пахнувшую полынью. Мертвый он стал страшен, кожа приобрела темно-коричневый оттенок. На шее так и висел красный рожок, амулет, который должен был приносить удачу. «Сволочная жизнь», — подумала Умберта и криво улыбнулась. Потом отпустила руку Замира. Жидкость в капельнице подпрыгивала на ухабах.

30

Новость о смерти Замира пришла на виллу и черной тенью накрыла строительную площадку.

Руджери в соломенной шляпе, оставлявшей солнечные пятна на носу, разглядывал купол храма Гименея, шедевр, над которым Замир трудился до самой смерти. Его грызла тоска, и ни один суд в мире не смог бы найти более сурового наказания. Руджери бродил потерянный, не находил себе места, задыхался от воспоминаний о любви и от угрызений совести. Аромат Замира проник в его душу, печать его взгляда лежала на каждом предмете, в каждом уголке. Руджери был сам себе отвратителен, собственными руками он перерезал нить, которая связывала его с юностью. Впереди были только старость и болезни, ангел-хранитель покинул его.

Манлио хотел утешить Умберту, но подобающим случаю словам предпочел многозначительное молчание. Он чувствовал себя так, как будто виной всему случившемуся стала его слабость. Если бы только он следовал велению своей обычной сдержанности, если бы не загорелся идеей этого праздника, скольких неприятностей удалось бы избежать.

Наверное, в знак траура следовало бы отменить празднование дня рождения Манлио-младшего. С другой стороны, не стоило придавать огласке историю отношений Умберты и Замира. В этом случае отказ от прямого эфира вызвал бы только ненужные пересуды.

Единственным бесспорным фактом оставалось горе Умберты.

Манлио тоже пережил страстную любовь, когда ему было четырнадцать лет. Они познакомились во время наводнения во Флоренции, в Национальной библиотеке, где спасали книги. Тогда он совсем потерял голову.

С той девушкой он познал радости любви и вкус конфет «Мон Шери»; они ели их по дюжине в день, и пили сгущенку из тюбиков, и расставались на серых железнодорожных платформах каждый день. Любовь закончилась внезапно, без видимой причины. Она больше не захотела его видеть, и Манлио остался один, с кучей коробок «Мон Шери» и двадцатью тюбиками сгущенки.

Он пережил эту драму с большим трудом, долгое время просто использовал женщин, правда, не так много их и было. Когда же подошло время жениться, как раз подвернулась красотка Тициана. Вряд ли это можно было назвать любовью, сначала он увлекся, потом просто привык к ней. Манлио подумал о том, что свалилось на его голову за последнее время: ожидание ребенка, идея с праздничной постановкой, Кристина, смерть Замира, адская телевизионная машина. Вилла Каробби катится в тартарары. В этом дворце творили Микеланджело, Канова, Ванвителли, Палладио, Валадье. А теперь приходится потакать капризам какого-то Болди. «Когда все закончится, здесь снова воцарится строгость, род Каробби вернет себе былое достоинство» — так решил Манлио.

Альфонсо не мучился угрызениями совести, напротив, с его души как будто камень упал. На людях он ходил с печальным видом, но в глубине души был уверен, что со смертью Замира все невзгоды кончатся. Действительно, наконец-то небо пролилось дождем.

Долгий ливень выгнал из земли червей и гусениц, утолил жажду растений, хорошо вымыл декорации.

Тициана все так же испытывала беспокойство. Замир погиб в самый неподходящий момент, Тициана видела в этом дурное предзнаменование. До прямого эфира оставалась неделя, а на праздничную декорацию траурным покрывалом опустилась смерть, лишив грядущее событие безмятежности и радостного блеска. Но шоу должно состояться любой ценой, и Тициана с замирающим от нетерпения сердцем ожидала рождения сына. Ее комнату оснастили, как родильное отделение современной клиники, все движения Манлио-младшего отображались на специальном ультразвуковом мониторе. На экране был прекрасно виден маленький хорошенький мальчик, свернувшийся клубочком у задней стенки живота, в предельном удалении от тоннеля, ведущего наружу. Тициана была на краю нервного срыва и уже почти ненавидела этого уродца, который, еще не родившись, уже не слушался ее. Часами она наблюдала, как ребенок тихо и спокойно спит. Иногда казалось, что он умер, но биение его сердечка отдавалось эхом по всей комнате. Тициана пробовала с ним говорить, пыталась мысленно воздействовать на него.

— Выходи же, рождайся поскорей, сделай это для мамочки, сокровище мое, — умоляла она ребенка, но тот упрямо цеплялся за пуповину.

Валентине, ассистентке профессора Анджелони, до смерти надоела эта неврастеничка, которая только и делала, что ныла и жаловалась. Хоть бы она уже родила этого несчастного ребенка, раз и навсегда! Воспользовавшись тем, что врач вышел, Валентина заговорщически шепнула:

— Один укольчик — и ребенок сразу родится.

— Но если профессор Анджелони не хочет, что могу сделать я?

Ассистентка глянула на Тициану черными хитрыми глазищами и сказала:

— Он не хочет, а я — да.

— А это не опасно для ребенка?

— Ну что вы, так делают во всех клиниках мира. Этот укол естественным образом стимулирует схватки. Мне кажется, что в вашем случае это совершенно необходимо.

Тициана взглянула на экран, где было видно, что ее ленивый ребенок крепко и сладко спит. Противостояние между матерью и сыном обострилось до крайности, и Тициана поняла, что должна рискнуть, если хочет держать Манлио-младшего на руках четвертого сентября.

Валентина подготовила шприц и сделала инъекцию.

Через пару минут укол подействовал, и начались схватки. Тициана с торжествующим видом повернулась к монитору и, обращаясь к сыну, который наконец проснулся и закрутил ручками, сказала:

— Теперь-то мы тебя оттуда выгоним, вот увидишь!

На экране рядом с кроватью в прямом эфире состоялась одна из самых захватывающих передач за последние годы. Строптивый Манлио-младший, ухватившись обеими ручонками за пуповину, героически восстал против судорог, вызванных лекарством, и, прежде всего, против материнской воли. Стенки живота ходили ходуном, как во время землетрясения. Но ребенок с олимпийским упорством плыл против течения, наперекор толчкам, которые стремились выпихнуть его наружу. Добравшись до некоего подобия пристани, до укромного уголка в потаенных глубинах живота, он вцепился в стенку. Неумолимые подземные толчки добрались до него и там, новорожденный хаотично заметался, подобно шарику для пинг-понга, тщетно стараясь противостоять жуткой нагрузке. Казалось, что с минуты на минуту потоки околоплодной жидкости вынесут его к устью реки жизни. Тициана поняла, что великий час настал, натужилась изо всех сил, стенки живота сжались, как металлический пресс. Ультразвуковой монитор тоже как будто затрясся под воздействием этого торнадо.