Тайна заколдованной крипты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Всего хорошего! — Она помахала мне пухленькой ручкой с дешевыми перстнями на желтоватых от никотина пальцах.

— Мне нужна информация. Так, чепуха, тебе это ничего не будет стоить, а мне может принести большую пользу. Даже не информация, а так… Сплетня… Слухи…

— Снова связался с комиссаром Флоресом, да?

— Брось, с чего ты взяла? Обычное любопытство. Та девочка… Из школы в Сан-Хервасио… Как там ее звали? Газеты еще писали об этом… Та, что пропадала на пару дней. Ты понимаешь, о ком я говорю?

— Я ничего не знаю. А если бы и знала, тебе не сказала бы. Темное это дело. Флорес замешан?

— Да уж без него не обошлось.

— Значит, все еще хуже, чем мне говорили. А ты-то тут при чем? Какой в этом деле твой интерес?

— Свобода.

— Возвращайся в психушку: крыша над головой, постель, питание трехразовое. Чего тебе не хватало?

Слой косметики не помешал мне заметить тревогу на ее лице.

— Хочу испытать судьбу.

— А теперь послушай меня: мне все равно, во что ты там ввязался, сам ты можешь делать что хочешь. Но меня оставь в покое и ни в какие истории не впутывай. И даже не говори, что в твои планы это не входило: с того дня, как ты родился, я, кроме неприятностей, ничего от тебя не видела, а мне неприятности уже давно не нужны. И проваливай отсюда — я жду клиента.

— С такой мордашкой у тебя клиентов всегда будет хоть отбавляй, — подольстился я, зная, как моя сестра падка на похвалу — возможно, потому, что жизнь ее не слишком баловала. В девять лет только за то, что она такая некрасивая, ей запретили участвовать в объявленном „Радио насьональ“ благотворительном конкурсе на лучшее исполнение гимна „Мария де лас Мерседес“ — и это после того, как она потратила шесть месяцев на его разучивание.

— Значит, ничем-ничем мне не поможешь, ангелочек? — настаивал я.

Я уже знал, что ничего от нее не добьюсь, но тянул время: а вдруг она действительно ждет клиента и, желая поскорее от меня избавиться, все же проболтается хоть о чем-нибудь. И не отставал, перемежая мольбы угрозами. Кандида начала нервничать и даже пролила мне на брюки какао со льдом, из чего я сделал вывод, что клиент уже явился. Я обернулся посмотреть, кто это.

Это был — редкий случай среди клиентов моей сестры — молодой человек богатырского телосложения, стройный, сильный и к тому же очень красивый — нечто среднее между атлетом и купидоном, или, если подыскать другое сравнение, он напоминал слегка растолстевшего тореро. В его приятном лице была явная двойственность: я подумал, что таким мог бы быть сын Кубалы и Прекрасной Дориты[5].

Фигура, манера держаться и непривычная для здешних мест одежда выдавали в нем матроса, а соломенного цвета волосы и светлые глаза — иностранца, скорее всего шведа. Впрочем, среди клиентов моей сестры было много моряков из далеких стран: Кандида привлекала их своей необычной внешностью. Они видели в ней экзотику, а не уродство.

Моя сестра меж тем поднялась с места и уже прилипла к моряку, нежно целуя его и не обращая ни малейшего внимания на то, что он отталкивал ее от себя, стараясь держаться от нее подальше. Я решил воспользоваться случаем, который послала судьба, тоже поднялся с места, похлопал шведа по богатырскому плечу и обратился к нему со всей присущей мне в подобных случаях галантностью.

— Ме, — начал я, припоминая свой заржавевший от бездействия английский, — Кандида, sisters. Кандида, me sister, big fart: bigfuck. Strong. Not expensive[6]. Ну, как?

— Закрой варежку. Я Ричард Бертон, — услышал я от сурового моряка и чрезвычайно этому удивился: чертов швед говорил по-испански, даже с едва заметным арагонским акцентом. Для шведа просто невероятно. Сестра делала мне знаки, которые следовало понимать как „проваливай, или я тебе морду ногтями расцарапаю!!!“. Мне ничего не оставалось, как только очень учтиво распрощаться со счастливой парочкой и снова отправиться на улицу. Начало было не слишком многообещающим, но разве начало бывает другим?

Я решил не падать духом и прежде всего заняться поиском ночлега. Мне были известны адреса нескольких дешевых пансионов, но все же они были не настолько дешевы, чтобы в них пускали совсем без денег. Поэтому я предпочел вернуться на площадь Каталонии и попытать счастья в метро. Тучи к тому времени совсем затянули небо и издалека уже доносились раскаты грома. На станции было полно людей — к этому часу заканчиваются представления в театрах и прочих увеселительных заведениях, так что мне не стоило труда проскользнуть на платформу. Я вошел в первый прибывший поезд, устроился в вагоне первого класса и попытался заснуть. На станции „Провенса“ в вагон вошли несколько молоденьких хулиганов. Они были слегка навеселе и начали надо мной потешаться. Я притворился полным идиотом и позволил им делать со мной все, что вздумается. Когда они сошли на „Трес Торрес“, со мной остались: одни часы, две ручки и один бумажник. В бумажнике были только удостоверение личности, водительские права, фотография девушки и несколько кредитных карточек. Я выбросил бумажник и его содержимое на пути, где, как мне казалось, их никогда не найдут и искать не будут, — пусть для хозяина это послужит уроком, — а часы и ручки спрятал в карман. Я был весьма доволен: теперь будет чем заплатить за ночлег. Буду спать на чистой простыне и наконец-то приму душ.

Поезд меж тем прибыл на конечную станцию. Я вычислил, что нахожусь не очень далеко от той самой школы в Сан-Хервасио, и подумал, что не худо было бы забыть на время о строгом запрете комиссара Флореса и порыскать немного по окрестностям. На улице накрапывал дождик. В одной из ближайших урн я нашел газету „Вангуардиа“ и развернул ее над головой, словно зонтик.

Хотя я горжусь тем, что знаю Барселону как свои пять пальцев, я все же дважды сбился с пути, прежде чем нашел школу, — годы заключения не прошли даром, и я разучился ориентироваться в родном городе. Я насквозь промок, пока добрался до окружавшего школу забора и увидел, что описание, данное комиссаром, было абсолютно точным: и железная ограда, и стены имели вид совершенно неприступный. Только один участок стены — за домом — благодаря рельефу местности был чуть ниже, чем остальные. Однако было кое-что и похуже неприступных стен: мои робкие попытки приблизиться к школе не прошли незамеченными для тех самых мастинов, о которых упоминал комиссар. Оба они просунули страшные морды сквозь прутья решетки и изрыгали на меня не то чтобы упреки, а скорее брань и оскорбления на своем собачьем языке, до сих пор, несмотря на все усилия, еще не расшифрованном наукой. Здание, что стояло в глубине сада, было огромным и, насколько я мог оценить его архитектурные достоинства под проливным дождем и в темноте, некрасивым. Окна были узкие (я заметил, правда, несколько высоких и более широких окон, вероятнее всего, относившихся к часовне), хотя издалека нельзя было понять, настолько ли они узки, чтобы сквозь них не сумело протиснуться худенькое тельце девочки-подростка или мое собственное тело. Можно было бы попытаться проникнуть в здание через трубы, но они находились на покатой крыше, и забраться туда не представлялось реальным. Соседние дома на этой улице тоже являли собой огромные особняки, окруженные садами и аллеями. Я зафиксировал в памяти все увиденное и решил, что уже пора устраиваться на ночлег.

Глава IV. Что имелось у шведа

Несмотря на поздний час, кафе на Рамблас были переполнены. А тротуары по причине непрекращавшегося проливного дождя были пусты. Я с удовольствием отметил, что за прошедшие пять лет город не переменился.

Пансион, к которому я направился, уютно разместился в одном из изгибов улицы Тапиас. Вывеска гласила: „Отель „Купидон“, все удобства, биде в каждом номере“. Портье за стойкой громко храпел и пришел в ярость, оттого что я его разбудил. У него не было одного глаза, и он ужасно сквернословил. Лишь после долгих уговоров он согласился принять часы и две ручки в оплату за номер с окном на три ночи. В ответ на мои протесты портье заявил, что политическая нестабильность в стране отрицательно сказалась на притоке туристов и привела к сокращению инвестиций со стороны частного капитала, на что я возразил, что если названные факторы послужили причиной упадка гостиничного бизнеса, то они же, несомненно, привели к упадку часовой промышленности и шариковоручечной или как ее еще там промышленности, на что кривой бандит отрезал: его это ничуть не волнует, три ночи — последнее слово, и если я не согласен, то могу катиться куда хочу. С клиентами в этом отеле, как видно, не церемонились, но выбирать не приходилось.

Номер, который мне отвели, был похож скорее на свинарник и весь пропах мочой. Простыни оказались такими грязными, что даже слиплись, и пришлось потрудиться, чтобы их разлепить. Под подушкой обнаружился дырявый носок. В общей ванной весь пол был залит водой, раковина и унитаз засорены, и в последнем плавал кусок коричневой субстанции из тех, что так нравятся мухам. Нечего было и думать о том, чтобы принять душ. Я вернулся в номер.

Из-за перегородок слышались звуки, издаваемые всеми отверстиями человеческого тела. Я пообещал себе, что если когда-нибудь разбогатею, то не буду отказывать себе в удовольствии ночевать в отелях как минимум однозвездных. Давя бегавших по постели тараканов, я не мог не вспомнить — с грустью, честно признаюсь, — свою такую гигиеничную палату в психушке. Но правы те, кто утверждает, что нет большего блага, чем свобода, и нельзя было недооценивать ее именно в тот момент, когда она только-только была обретена. Утешившись таким образом, я упал в постель и попытался заснуть, повторяя про себя час, когда хотел проснуться: я знаю, что наше подсознание не только искажает воспоминания о нашем детстве, выставляет в самом неприглядном свете все, что нам дорого, напоминает о том, о чем мы хотим забыть, раскрывает нам глаза на самих себя, заставляя осознать, какими, в сущности, гнусными существами мы являемся, — одним словом, разрушает нашу жизнь, но, в качестве компенсации, может, когда ему вздумается, выполнить роль будильника.

Я уже засыпал, когда раздался осторожный стук в дверь. К счастью, на двери была щеколда, и я предусмотрительно задвинул ее, перед тем как лечь, а посему посетитель, кем бы он ни оказался и с какими бы намерениями ко мне ни явился, вынужден был прибегнуть к такой условности, как постучать в дверь, прежде чем в нее войти. Я спросил, кто там, уверенный, что имею дело с каким-нибудь педерастом, который явился сделать мне нескромное предложение, возможно — даже выгодное. Но ответил голос нельзя сказать, чтобы совсем мне не знакомый:

— Впусти меня. Я жених твоей сестры-уродки.

[5] Ладислав Кубала (1927—2002) — футболист и тренер; Прекрасная Дорита (Мария Янес Гарсиа; 1901—2001) — испанская певица и танцовщица.

[6] Моя сестра… большая вонючка: много трахаться. Крутая. Не дорогая (искаж. англ.).