— Через полчаса он нас заметит, а через полтора пустит ко дну, — сказал второй помощник. — Что же будем делать, Иван Осипович?
— Сопротивляться, — ответил полпред, не отрываясь от толстой книги.
Команде ответ не понравился. Если это шутка, то ей не место и не время. Не всерьез же сопротивляться! Чем? А полпред полулежал в своей белой рубахе и белой широкой шляпе и все читал бесполезную книгу. Наконец он поднял голову и отдал распоряжение:
— Собрать пустые баки, все вещи на нос. Сложить компактной грудой, накрыть брезентом, чтобы походило не то на пушку, не то еще на что-то.
Распоряжение странное, — и все поверили. Через четверть часа катер принял грозный вид.
— Вроде носорога, — определил механик.
И в этот момент «Тула» заметила маленькое судно.
— К нам идет, — сказал первый помощник.
— Достать и укрепить красный флаг. Самый большой, который везем на крышу полпредства.
Это приказание выполнили охотно. В нем увидали смысл: умереть надо было по-советски, с честью.
Пароход приближался. Он казался сытым и грозным. Оттуда сигналили: «Остановиться, бросить якорь».
— Остановиться, бросить якорь! — подтвердил Коломийцев. — И еще два слова, товарищи. Сейчас прошу не шевелиться без моего приказания. Что бы я ни говорил, ни делал, принимать как должное. В противном случае буду стрелять. А вы знаете, мне труднее сказать, нежели сделать.
Он умел выражаться серьезно. Все молча смотрели на приближающееся большое судно. Там тоже на носу и по всему борту стояла густая толпа солдат в пробковых шлемах. Слышен был гул, грозный гул раздраженной толпы. И картавящий голос рупора спросил по-русски:
— Кто вы и откуда?
— Советский минный истребитель, — прокричал тоже в рупор Коломийцев. — Из Астрахани. Немедленно остановитесь, иначе выпущу мину.
Гул сделался слышнее и тревожнее. Пароход забурлил и замедлил ход. Два судна, огромное укрощенное чудовище и крохотный катерок, встали рядом. Пароход слегка пошатывался, но не от мелкой волны, качавшей катер, а от каких-то скрытых колебаний масс воды, которых на катере не чувствовали и заметили только по раскачиванию парохода.
— Мы остались без горючего, — говорил в рупор Коломийцев. И приказал хозяйским тоном: — Спустите три бочки нефти. Немедленно. Тогда можем разойтись.
— Это низость! — крикнул кто-то на высоком борту, и в чьей-то руке мелькнул большой пистолет.
И в то же мгновение Коломийцев выхватил браунинг, раздался выстрел, и черный большой пистолет, выбитый пулей Коломийцева, перевертываясь, как черная тяжелая птица, шлепнулся в воду.
— Вот это да-а… — прошептал кто-то рядом из команды.
Через несколько минут бочки были спущены, команда катера приняла их, мотористы завозились около дизеля, мотор ожил.
— Приказываю стоять полчаса на якоре, — сказал неумолимый рупор Коломийцева. — Иначе будете пущены ко дну.
Винт катера вспенил воду, суденышко почти вспрыгнуло и пошло стремительно на юг, плеща огромным красным полотнищем.
1936
Отец
Василий Васильевич Макаров жил замкнуто и одиноко. Это был худой высокий человек с сухим, крупноморщинистым лицом, выдубленным морем и зноем. Всю свою зрелую жизнь Василий Васильевич провел в прелестном приморском городке. Здесь он женился, вырастил детей, овдовел, выдал замуж дочь за военного топографа, с которым она уехала в Среднюю Азию, здесь же и остался доживать «одиноким хмурым стариком», как с кривой усмешкой он сам себя называл.
Василий Васильевич служил главным бухгалтером треста тропических растений, имел звание Героя Труда, грамоту республиканского ЦИК. Вел он необыкновенно регулярный образ жизни, не ел мяса, не курил, выпивал в день не больше полбутылки виноградного вина, круглый год купался в море и круглый год ходил в холщовом костюме неяркого сурового цвета.
Такой человек если в ссоре, то — навеки. И Василий Васильевич был в ссоре со своим единственным сыном Виктором.
Витя Макаров три года назад отлично кончил школу и, выполняя волю отца, поехал в Харьков на медицинский факультет. В упорном мозгу Василия Васильевича укрепилось необыкновенное уважение к медицине.
«Медицина и южный климат спасли мне жизнь», — говаривал он.