— Жена выгнала?
— Сам ушел. Понял, что не нужен стал. Лишний в семье.
— Дети имеются?
— Уже своя семья есть. Вырос сын. С матерью отношения поддерживает. А я чужим стал. Теперь уж отошел. Да и вспоминать неохота. Вся судьба в осколки. Хотя чего это я жалуюсь. Тебе и без меня тошно. Прости.
— А сам из городских?
— Жил в городе. Но родился в деревне…
— Выходит, не белоручка! — глянула на человека пристально. И спросила: — Теперь куда пойдешь?
— Земля большая. Авось сыщу себе место и крышу над головой. Много ли одному надо?
— Зачем искать? Поехали к нам. Конешно, не ахти что, но с голоду не пухнем. Харчи свои. Деньжат маловато. Зато кусок хлеба и кружка молока всегда сыщутся. Понравится — останешься. А нет, переведешь дух, подыщешь место получше и уйдешь…
— А дочка твоя примет ли?
— Как не принять? Велю ей — примет! Она хоть и норовистая, но не ослушается. Да и намаялись сами. В хозяйстве без мужичьих рук хоть волком вой.
— Как зовут тебя? — повернулся он к бабе.
— Варварой, Варька я! А тебя?
— Николай.
— Садись, Коль. Поехали домой. Гля, как темнеет быстро. А нам еще пятнадцать верст до дома ехать. Вовсе в ночь заявимся. Дочка переживать будет.
— Давай вожжи! — потянулся Николай к телеге.
Заскочил в нее. Варвара села рядом.
— Давай, родимая! — пустил кобылу трусцой.
— Гля! Еще двое на дороге. Чьи они? Свои — деревенские, иль опять разбой? — прижалась невольно к плечу Николая.
— Эй, мужик, закурить дай! — послышалось с дороги хриплое.
Николай взял кнут из рук Варвары. Ничего не ответив, погнал кобылу мимо, не оглянувшись на голос.
— Ишь, гоноровый! Погоди, встретимся! — услышал вслед.
— Как же вы одни тут ездите? — спросил бабу, когда двое остались далеко позади.
— Я утром поехала. И вертаюсь засветло. А бандюги по ночам шныряют. Потому свидеться не доводилось. Разве только начнут в дом ломиться. Мы ж не в самой деревне, в километре от нее живем. Случись что, никого не дозовешься. Оно, хоть и взять с нас нечего, а поизгаляться могут. Сами б — ладно. Вот внучек жаль. Эти еще свету не видели.
— Давно одни живете?
— Да уж пятый год. Сами всюду. И косим, и доим, и пашем, дрова рубим, избу чиним, как можем. Она у нас вовсе окривела, скособочилась. Уж и не знаю, куда еще подпоры ставить.
— А зять куда смотрел?
— Знамо дело, куда! В бутылку! Ему, прохвосту, все по хрену. Не до избы было! Все терпели. Один раз я ему просказала, что об ем думаю. Он, гад, враз сбег. Стешка долго забижалась. Теперь уж и до нее дошло, что такого мужука лучше и не надо.
— А здоровье у него не подводило? — глянул на бабу Николай.
— Ни на что не жалился. Едино завсегда голова с похмелья болела.