Третья сила. Россия между нацизмом и коммунизмом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я думаю, что это только в романах, а кроме того, здесь случай особый, — отвечает он. — Головами нашими мы играем и так и так, в совершенно одинаковой степени с ним или без него. Но мне хотелось бы, чтобы он сам был в курсе этого дела. В такой зачаточной стадии дела, как сейчас, разговор может вестись только от его имени. Ведь и мы со своей стороны будем говорить о том же самом — о накоплении русских антибольшевистских сил в Германии. Одним словом, я хочу сказать, что мы можем играть только своими головами, а чужими только в том случае, если на это согласны их владельцы. Впрочем, ты можешь заверить его, что дело верное и человек надежный. Без стопроцентной уверенности в нем я бы не предложил Власову этого шага.

Поделившись последними новостями: он — полученными от друзей из России сведениями, я — утренней сводкой Совинформбюро («немцев бьют уже совсем всерьез и без всяких передышек»), мы прощаемся и расходимся в разные стороны. В тот же день вечером я отправляюсь в Далем, юго-западное предместье Берлина, куда незадолго перед этим был переведен Власов вместе с его будущими ближайшими сотрудниками. С Андреем Андреевичем остаться с глазу на глаз сегодня оказалось не просто: сначала было несколько человек офицеров из лагеря Дабендорф, расположенного около Берлина, потом они ушли с генералом Малышкиным, жившим в том же доме наверху, потом приехали какие-то немцы. Когда уехали и они, я прошу Власова выйти в сад и, гуляя по узким аллейкам от дома до решетки сада, рассказываю ему о целях своего визита. Он долго не произносит ни одного слова. Потом, когда мы уже пересекали сад в третий или четвертый раз, говорит: — Я благодарю за предложение, но должен от него отказаться. Ты спросишь — почему? Сейчас я тебе отвечу… Мы еще несколько раз молча пересекаем садик туда и обратно. Наконец он говорит, останавливаясь у входа в беседку: — Предположим, что удалось связаться и переговоры завести. Техническая часть меня сейчас не интересует, насколько это возможно или невозможно — дело другое, я думаю, что при желании возможно. Предположим, что связь мы завязали, — что мы можем предложить, что можем просить и что они могут от нас потребовать? Мы можем сообщить, что здесь, в Германии, и оккупированных ею странах находится столько-то и столько-то миллионов русских антибольшевиков, способных сократить сопротивление Гитлера на несколько месяцев. Западных союзников это заинтересует. Можем мы это сделать, то есть выступить сейчас против Германии, я не говорю о формах, а в принципе? — Можем. Но какой ценой? Ценой гибели, если не всех, то большей части антикоммунистических русских сил. Большей части в такой степени, что если нам за это что-то пообещают в будущем, я имею в виду помощь в нашей борьбе против Сталина, то эту помощь некому будет принять… А только наше выступление, только наша помощь в борьбе против Гитлера для западных союзников и представляет интерес. Возьми пример Драже Михайловича. Вероятно, он для них более приемлем, чем Тито, однако они отказались от него и помогают Тито, потому что сейчас в борьбе против Германии он может дать больше… Он подождал, пока заглохли шаги проходившей по улице парочки и, медленно шагая по аллее в сторону дома, продолжает: — Можно предположить, что условием нашего признания они бы не потребовали немедленного выступления с нашей стороны и помощи в их борьбе против Германии. Но тогда какой интерес имеет для них связь с нами? Можешь ты поверить в то, что вот сейчас, во время войны, когда Красная Армия перешла наконец в наступление и успешно его развивает, они пойдут на союз с нами ценой отказа от союза со Сталиным? В это поверить тоже нельзя. А поддерживать связь на будущее — мне кажется, что они не столь дальновидны и, может быть, совсем искренне рассчитывают сотрудничать со Сталиным и после войны… Что же остается тогда, о чем можно было бы вот сейчас, сегодня, разговаривать? Ничего не остается, и разговаривать сегодня, по крайней мере, не о чем.

— Но, Андрей Андреевич, — возражаю я, — наступит когда-то день, — мы все верим и ждем, что он наступит, иначе наше пребывание здесь было бы неоправданным, — наступит день, когда по договору с немцами или вопреки их желанию мы будем силой, большой, организованной и вооруженной. Неужели вы думаете, что тогда нам придется бороться на два фронта, отбиваться на западе и наступать на востоке? Это значит сразу стать в такое же положение, в каком находится сейчас Германия. Как бы мы ни были сильны, мы будем все-таки слабы для этого, и мне кажется, единственная возможность достичь нашей цели — это или нейтралитет Запада в нашей борьбе против коммунизма, или помощь сего стороны. При любом другом варианте наша попытка обречена заранее на неудачу…

— Ты прав, — говорит он, — во всем, кроме одного. Союз англичан и американцев со Сталиным не вечен. Когда он даст трещину, если еще не дал, мы не знаем. Но трещина обязательно будет, когда Сталин выйдет в Европу. Красная Армия будет раньше в Европе, чем союзники возьмут Берлин, если они его возьмут когда-нибудь. Только тогда они увидят настоящие планы и намерения Сталина и только тогда русский антибольшевизм привлечет, может быть, их внимание. Но не раньше. Будем надеяться, чтоб не позднее.

— Значит, если бы каким-то сверхъестественным чудом сейчас вот здесь оказался бы, ну, скажем, Черчилль, у нас ничего не нашлось бы сказать ему?

Он улыбается.

— Ну, ему бы мы сказали… Мы посоветовали бы ему на рысях гнать по Европе с запада на восток, если он не хочет проиграть выигранную войну… Могли бы ему сказать также при этом, что, хотя он считается, кажется, лучшим знатоком коммунизма в Европе, он о сталинском коммунизме не имеет и тени понятия… Могли бы его и порадовать — если Сталину удастся в результате этой войны поджечь мировой пожар и провести мировую революцию, то он, если бы ему свойственно было чувство справедливости и благодарности, должен обязательно поставить памятник Гитлеру с Розенбергом, а рядом с ними и Черчиллю.

— Нет, серьезно, Андрей Андреевич, — перебиваю его я. — Вот сейчас русские батальоны переводятся на запад. Мы могли бы предложить англичанам и американцам, что эти батальоны перейдут на запад еще дальше, дальше, чем это имеет в виду командование немецкой армии, перейдут прямо к ним, к союзникам. Конечно, с условием, что господин Черчилль не будет отправлять их в мясорубку к своему восточному союзнику, а задержит у себя до конца войны.

— Ну, тогда получается то же самое. Для русского дела они не будут потеряны только в том случае, если Черчилль отдаст нам их обратно. Это был бы случай, о котором говорил ты. Союзники были бы нейтральны или помогали бы нам. Но если бы эти батальоны перешли на запад сейчас, то мы здесь в Германии не получили бы не только возможности организоваться и вооружиться, но, вероятно, и дожить до конца войны.

— Андрей Андреевич, вы совершенно уверены, что эту возможность немцы нам, в конце концов, дадут?

— Они, может быть, никогда и не захотят ее дать, но она выпадет у них из рук, а мы ее тогда подхватим. Единственно, что нам нужно желать, чтобы это произошло не слишком поздно.

— В том, что это произойдет, не сомневаюсь и я, да и никто не сомневается. Но этот проклятый вопрос — когда?

Он смеется.

— А ты вспомни, как говорили астрологи — «когда фельдмаршал Бек пошлет по матушке фельдмаршала Рундштета…».

Я вспоминаю фразу, которую он часто говорил в лаборатории, и продолжаю в том же тоне: «… а Риббентроп полезет в драку с Розенбергом, тогда кто-нибудь из них вступит с нами в переговоры»…

— Память у тебя хорошая, только боюсь, что это будет еще не скоро. Народ они дисциплинированный и вежливый, по крайней мере друг с другом, а фельдмаршалы, наверное, в особенности… Тяжелый л редкий случай. Они погибнут от своих добродетелей — их дисциплинированность и любовь к порядку оказывают им сейчас медвежью услугу. Бунтовать они не умеют. Будь бы у нас это — уже давно бы переменили курс. Впрочем, у нас сейчас тоже не побунтуешь…

— Ведь вы понимаете, — подхватываю я, — если бы сейчас произвести подсчет голосов среди немцев, кто за продление политики Розенберга и Гитлера по отношению к русскому народу и кто против, я убежден, что большинство высказалось бы против, если уж не из благоразумия и угрызений совести, то хотя бы из страха. А ведь вот тянут свой фатерланд прямо в могилу и остановить их невозможно — Befehl ist Befehl…[3] Впрочем, мы уклонились. Не знаю, заметили ли вы, что с гораздо большим основанием, чем «все дороги в Рим ведут», можно сказать, что все русские разговоры кончаются тем, что ругаем немцев. Они, конечно, этого и заслуживают… Так, Андрей Андреевич, значит с плутократами, как говорит доктор Геббельс, разговаривать нам пока не приходится?

— Да, с этим придется подождать. Связь эту вашу вы не теряйте, может быть, позднее мы ею и воспользуемся…

Разговоры о необходимости установить контакт с западными союзниками не раз возобновлялись и позднее, в конце 1944 и в начале1945 годов. В феврале 1945 года был послан на запад один из выдающихся офицеров штаба капитан Л.[4] Он удачно перешел фронт, но позднее мы о нем узнали, что летом того же года, через полгода после окончания войны, он был выдан советским властям.

Это была не единственная попытка, предпринимались они и в других местах, и на севере, и на юге, и на центральном участке западного фронта, но результаты были всюду одни и те же: парламентеры, иногда уже через год после окончания военных действий, как это было с полковником М.[5], посланным к англичанам, передавались западными союзниками органам советского НКВД.

Глава IV

Бунт на коленях

В советском пропагандном языке есть выражение — «родимые пятна капитализма». Это выражение служит для определения свойств и качеств человеческой психологии, не поддающихся действию коммунистического воспитания и не исчезающих, несмотря на все старания советской власти, из человеческой души. Родимые пятна не линяют и не выводятся, они остаются на всю жизнь. К таким пятнам относится чувство собственности. Раньше, когда разрушали семью, пятнами же были любовь к родителям и любовь к родине. Впрочем, в советской практике родимые пятна капитализма часто потом оказывались наисвятейшими советскими добродетелями и, наоборот, советские добродетели становились родимыми пятнами капитализма. При более близком знакомстве с составом редакции, готовящейся к выходу «Зари», я сам для себя неожиданно обнаружил, что если оставаться при этой терминологии, то есть родимые пятна и коммунизма. Они заметнее всего бывают у особенно активных участников гражданской войны и у молодых людей, соприкоснувшихся с первоисточниками коммунизма в русском его издании. Наиболее ярким представителем этой группы был первый редактор «Зари» Мелетий Александрович Зыков, один из замечательнейших людей из советского мира, с которыми мне приходилось встречаться. Ленинская гвардия, вожди без кавычек, организаторы и руководители Октябрьского переворота и гражданской войны, часто были людьми большой культуры, эрудиции и знаний. Это был цвет русского марксизма, дань, взятая с русского народа коммунистическим интернационалом. Они были расстреляны потом Сталиным почти поголовно. Среди этих подлинных вождей большевизма нужно особенно выделить Бухарина, Рыкова, Бубнова и целый ряд других. Зыков молодым комсомольцем, журналистом, попал в эту среду. На дочери Бубнова, наркома просвещения СССР, он был потом женат. До ежовской чистки он был одним из заместителей редактора правительственной газеты «Известия» и постоянным ее сотрудником. Потом карьера кончилась чисто по-советски — арест, допросы, таскание по тюрьмам и ссылка. Как была его настоящая фамилия, узнать мне так и не удалось, да я и не пытался, несмотря на очень близкие отношения, какие у нас потом сложились. В те времена это было не принято. Советское правительство за сдачу в плен привлекало к ответственности и семью виновного. Вполне понятно, что очень многие из них, попадая в плен и тем более выходя на волю, меняли имена и фамилии. Немцы не препятствовали этому и даже охотно шли навстречу. Мне иногда казалось, что и фамилия Зыков родилась в результате такой же перемены.

Познакомились мы при обстоятельствах не совсем обычных. Как-то летом 1942 года, придя на службу, я увидел в коридоре странное зрелище — в цинковой ванне, в которой заключенные стирали белье, наполненной до верху водой, сидит незнакомый мне человек с намыленной головой и немилосердно трет себя щеткой. Одевшись в очень потрепанную и замазанную красноармейскую форму со стоптанными развалившимися сапогами, он представился Мелетием Зыковым.

Появился он у нас при обстоятельствах несколько таинственных. Его привезли с передовой линии фронта откуда-то из-под Ростова, на самолете. Перешел он к немцам добровольно и назвал себя комиссаром батальона. Потом, гораздо позднее, рассказывал мне, что был на самом деле комиссаром дивизии и чуть ли даже не корпуса. Я не уверен, что и это было точно, но во всяком случае во всем знакомом мне подсоветском мире, оказавшемся с этой стороны, я не встречал человека такого масштаба, таких способностей, каким был он.

На следующий день после приезда он решил написать брошюру о советской экономике, что и было им сделано в течение нескольких дней. Написана она была так, как мог написать только очень крупный специалист по этим вопросам. Прогнозы его потом не оправдались (брошюра называлась «Неминуемый крах советской экономики») только потому, что он не смог предвидеть размеров американской помощи Советскому Союзу. Я часто заходил к нему во время работы, он писал ее до последней буквы без единой строчки пособий, без справочника. От первого до последнего слова по памяти.

Брошюра была закончена в несколько дней. Написана она была блестяще. О сложной технологии производства цветных металлов, о возможностях десятков, незнакомых многим и советским гражданам даже по имени, фабрик и заводов Зыков писал как крупный специалист. О распределении сырья, о способах его переработки писал как геолог. О работе транспорта, об использовании каналов и железных дорог — как путеец. Специалисты по всем этим вопросам могли соглашаться или несоглашаться с его выводами, но что работа была написана с большим знанием дела — признавали все.

Как журналист он поразил меня еще больше. Ничего подобного я не видел в жизни.

Отделение пропаганды для той стороны выпускало нерегулярно выходящую газету, носившую название «Боевой путь». Она была закамуфлирована под одну из советских фронтовых газет. Я однажды присутствовал при том, как Зыков продиктовал стенографистке весь номер с начала до конца, от первой до последней строчки. Там была передовая, какой-то очерк, фельетон, сообщение с фронта и телеграммы из-за границы, отдел развлечений с какими-то головоломками для солдат, заканчивающийся чуть ли не шахматной задачей. Все это он продиктовал, не поднимаясь из-за стола, как будто прочел по книге. Работа продолжалась около трех часов.

Он обладал редким свойством подчинять себе людей, и это происходило не благодаря его знаниям, большим, чем у других, или талантам, а благодаря тому, трудно определимому свойству, которым располагают люди, привыкшие приказывать и руководить. Интересно, что распространялась эта его сила не только на русских, но и на немцев.

Перед тем, как выпустить первый номер «Зари», он заявил немецкому полковнику, начальнику отдела пропаганды, что без ежедневных сводок советского Информбюро он газету выпускать не может и не будет. Сначала это было встречено как пожелание, о котором серьезно говорить не стоит, — сводки эти хранились как крупная государственная тайна и читало их, наверное, во всей Германии несколько десятков человек. Зыков каким-то образом доказал, что ему они совершенно необходимы. И вот каждое утро в специальном, запечатанном сургучными печатями конверте солдат приносит принятые ночью по радио советские телеграммы со всех фронтов. На пакете нужно расписаться, указать время получения, а при возвращении время, когда он ушел обратно. Мы закрываемся в комнате редакции, подходим к висящей на стене карте и долго ищем десятки названий городков и сел, отбитых у немцев в течение дня. Само собой понятно, никакого отношения к выходящей «Заре» это не имело и иметь не могло. Для меня, в качестве побочного продукта, от настойчивости Зыкова была большая польза: руководство организации было в курсе дел на фронте задолго до того, как об этом знали немецкие министры. Для них эти сводки нужно было переводить, а я их читал в оригинале. Сведения, даваемые с фронта командованием немецкой армией, как правило, очень отставали, а кроме того, были не такими подробными, как советские, — немецкая армия тогда больше отступала, чем наступала.

[3] Приказ есть приказ. ― перевод с нем.

[4] Николай Федорович Лапин. По позднейшим сведениям, отсидел 10 лет на Воркуте. ― Ред.

[5] Матвей Константинович Мелешкевич. ― Ред.